Фандом: Песнь Льда и Огня. В 241 г. от Завоевания Эйгона на Стену приходит письмо.
11 мин, 32 сек 5604
Он тоже помнил тот день. Он сам, как десница короля, сидящий на Железном троне, толпы придворных внизу… и заклятый враг, с тысячу раз проклятый брат, чуть не впервые в жизни хохочущий во все горло. Бринден тогда опешил — он ожидал чего угодно, только не этого — и еле нашел в себе силы кивнуть стражникам, чтобы увели пленника прочь. Но потом зато они побеседовали на славу…
… но потом-то мы с тобой потолковали, верно, братец? Сколько ты мне ребер тогда сломал — два, три? Слабак. Если бы Хейгон на трон сел, я бы тебе все кости пересчитал, всю кровь из тебя, ублюдка, выпустил, за Деймона и его сыновей…
А ведь ты тогда казнить меня хотел, а, Брин? Хотел, и не скрывал, только потом под Мейкара прогнулся. Всю жизнь ты под Таргариенов прогибался, и что получил? Почетный ледяной насест?
— А что ты получил, точно так же прогибаясь под Блэкфайров? — тихо спросил Бринден. — Изгнание? Одиночество? Позор?
… да и я, честно говоря, немногое от Деймоновых детишек получил: подыхаю вот, как последняя собака, на краю мира… Но не жалею, клянусь Семерыми, ни о чем не жалею. И ты, поди, тоже не жалеешь. Хороши мы с тобой, а, братец? Ворона и наемник, видел бы отец… Ох ты, шлюхина мать, проклятый волантиец и проклятая рана…
— Вина вскипятить, видимо, никто не сумел? — рыкнул Бринден. — И мейстера найти, чтобы рану зашить? Как был идиотом, так и остался…
… можешь что угодно твердить про мейстера и кипящее вино, да только без толку — рана сквозная, лежу, кровью истекаю, и письмо тебе, ублюдку, диктую. Как умру — ребята мой череп выварят, позолотят и возить за собой будут, пока Железный трон обратно не отвоюют. Все же хорошо, что ты тогда Мейкару уступил: мы с тобой в одном королевстве не ужились, на Стене нам и подавно было бы тесно. Слышали мы от наших северян разное, будто за Стеной нечисть водится какая-то, что трупы оживлять умеет; я в эти байки не верю, но если оно так, то я тебя загрызу, так и знай. Сердце твое гнилое воронье из груди вырву, зубами вырву, раз уж руками не получится, вот увидишь. А ты увидишь, точно увидишь, ты еще долго протянешь: вы, колдуны, говорят, столетиями живете…
Так что увидимся еще… братец. А до того — живи и будь проклят. Пусть тебе не будет покоя на этом свете, а на тот не пустят — в седьмом пекле и без тебя тесно. А я до тебя доберусь. Даже после смерти доберусь…
— Ну, это мы еще увидим, — процедил Бринден, обернулся и… вздрогнул. В комнате был он один; кровать была пуста — Бринден был готов поклясться, что мгновение назад на ней лежал Эйгор, бранясь и проклиная его в предсмертном бреду… но сейчас там никого не было. Как не было и подписи в конце письма, но подпись была не нужна — слабый оттиск огнедышащего коня на сургуче говорил сам за себя.
— Ты мертв, — сказал ему Бринден. От этих слов ему должно было стать легче, чем когда-либо в жизни, он должен был смеяться и торжествовать, дышать полной грудью и чувствовать себя свободным, наконец-то свободным… но что-то давило на плечи, гнуло к земле сильнее, чем раньше, а во рту горчило, словно от дурно сделанного яда. Бринден отпил было остывшего вина, чтобы согнать эту горечь, но тут же сплюнул — вино отдавало мертвечиной. Дорнийское красное, Эйгор его терпеть не мог: на посвящении в рыцари набрался им так, что на ногах не стоял — Деймон тогда потихоньку отвел его в покои, пока сам Бринден переворачивал покои грандмейстера в поисках средства против похмелья — а потом даже запаха не выносил…
— Милорд? — в горницу заглянул мейстер Эймон. — С вами все в порядке?
— Разумеется, — Бринден качнул головой, отгоняя прочь непрошеных призраков. — Я думал, Грэм вернется с книгой.
— Он остался в библиотеке. Сказал, что вы велели подобрать ему еще что-то, — Эймон подошел к столу. — Дурные вести?
— Нет, — Бринден вновь закутался в плащ. За окном завывала начавшаяся на два дня раньше буря, а в горнице, невзирая на огонь в очаге, было холодно и пусто — как бывает холодно и пусто на бывшей стоянке дозорных, когда отряд давно ушел, костер погас и остывшие угли начинает заметать снегом. — Я давно их ждал.
— Вы позволите? — после кивка Бриндена Эймон расправил письмо, зажег свечу и придвинул ее поближе. Через пару минут его глаза округлились. — Милорд, но здесь написано, что ваш брат…
— Мой брат умер сорок пять лет назад, Эймон, — Бринден забрал у него письмо и бросил его в огонь. На долю мгновения в пламени возникло знакомое лицо — тонкое, злое, с едва заметной щетиной на подбородке и щеках — и тут же исчезло. — Сегодня я наконец-то получил его кости. Идемте, я хочу проверить, не забыл ли Грэм чего-нибудь.
… но потом-то мы с тобой потолковали, верно, братец? Сколько ты мне ребер тогда сломал — два, три? Слабак. Если бы Хейгон на трон сел, я бы тебе все кости пересчитал, всю кровь из тебя, ублюдка, выпустил, за Деймона и его сыновей…
А ведь ты тогда казнить меня хотел, а, Брин? Хотел, и не скрывал, только потом под Мейкара прогнулся. Всю жизнь ты под Таргариенов прогибался, и что получил? Почетный ледяной насест?
— А что ты получил, точно так же прогибаясь под Блэкфайров? — тихо спросил Бринден. — Изгнание? Одиночество? Позор?
… да и я, честно говоря, немногое от Деймоновых детишек получил: подыхаю вот, как последняя собака, на краю мира… Но не жалею, клянусь Семерыми, ни о чем не жалею. И ты, поди, тоже не жалеешь. Хороши мы с тобой, а, братец? Ворона и наемник, видел бы отец… Ох ты, шлюхина мать, проклятый волантиец и проклятая рана…
— Вина вскипятить, видимо, никто не сумел? — рыкнул Бринден. — И мейстера найти, чтобы рану зашить? Как был идиотом, так и остался…
… можешь что угодно твердить про мейстера и кипящее вино, да только без толку — рана сквозная, лежу, кровью истекаю, и письмо тебе, ублюдку, диктую. Как умру — ребята мой череп выварят, позолотят и возить за собой будут, пока Железный трон обратно не отвоюют. Все же хорошо, что ты тогда Мейкару уступил: мы с тобой в одном королевстве не ужились, на Стене нам и подавно было бы тесно. Слышали мы от наших северян разное, будто за Стеной нечисть водится какая-то, что трупы оживлять умеет; я в эти байки не верю, но если оно так, то я тебя загрызу, так и знай. Сердце твое гнилое воронье из груди вырву, зубами вырву, раз уж руками не получится, вот увидишь. А ты увидишь, точно увидишь, ты еще долго протянешь: вы, колдуны, говорят, столетиями живете…
Так что увидимся еще… братец. А до того — живи и будь проклят. Пусть тебе не будет покоя на этом свете, а на тот не пустят — в седьмом пекле и без тебя тесно. А я до тебя доберусь. Даже после смерти доберусь…
— Ну, это мы еще увидим, — процедил Бринден, обернулся и… вздрогнул. В комнате был он один; кровать была пуста — Бринден был готов поклясться, что мгновение назад на ней лежал Эйгор, бранясь и проклиная его в предсмертном бреду… но сейчас там никого не было. Как не было и подписи в конце письма, но подпись была не нужна — слабый оттиск огнедышащего коня на сургуче говорил сам за себя.
— Ты мертв, — сказал ему Бринден. От этих слов ему должно было стать легче, чем когда-либо в жизни, он должен был смеяться и торжествовать, дышать полной грудью и чувствовать себя свободным, наконец-то свободным… но что-то давило на плечи, гнуло к земле сильнее, чем раньше, а во рту горчило, словно от дурно сделанного яда. Бринден отпил было остывшего вина, чтобы согнать эту горечь, но тут же сплюнул — вино отдавало мертвечиной. Дорнийское красное, Эйгор его терпеть не мог: на посвящении в рыцари набрался им так, что на ногах не стоял — Деймон тогда потихоньку отвел его в покои, пока сам Бринден переворачивал покои грандмейстера в поисках средства против похмелья — а потом даже запаха не выносил…
— Милорд? — в горницу заглянул мейстер Эймон. — С вами все в порядке?
— Разумеется, — Бринден качнул головой, отгоняя прочь непрошеных призраков. — Я думал, Грэм вернется с книгой.
— Он остался в библиотеке. Сказал, что вы велели подобрать ему еще что-то, — Эймон подошел к столу. — Дурные вести?
— Нет, — Бринден вновь закутался в плащ. За окном завывала начавшаяся на два дня раньше буря, а в горнице, невзирая на огонь в очаге, было холодно и пусто — как бывает холодно и пусто на бывшей стоянке дозорных, когда отряд давно ушел, костер погас и остывшие угли начинает заметать снегом. — Я давно их ждал.
— Вы позволите? — после кивка Бриндена Эймон расправил письмо, зажег свечу и придвинул ее поближе. Через пару минут его глаза округлились. — Милорд, но здесь написано, что ваш брат…
— Мой брат умер сорок пять лет назад, Эймон, — Бринден забрал у него письмо и бросил его в огонь. На долю мгновения в пламени возникло знакомое лицо — тонкое, злое, с едва заметной щетиной на подбородке и щеках — и тут же исчезло. — Сегодня я наконец-то получил его кости. Идемте, я хочу проверить, не забыл ли Грэм чего-нибудь.
Страница 3 из 3
