40 миниатюр

— Отомстить, — заговорил Малыш не своим голосом. Это был голос не восьмилетнего мальчика… Это был бас 20-летнего сумасшедшего (и оттого зловещего) типа. — Потому что Ему остопиздело уже всё это! В душе Он никогда не любил родителей! Вас — старых и тупых тварей, которым уже никогда не дано поверить в Карлсона! Вы ведь только придуриваться умеете — изображать из себя этаких Личностей Богатого Воображения. Но Карлсон скоро начнёт переделывать детские мозги; он докажет МУДРОСТЬ ребёнка — Самого Совершенного Человека. Дети теперь познают истину. А ваши заплесневелые мозги уже не переделать! Воображение ваше ушло вместе с детством. Так что уёбывайте-ка отсюда, пока не поздно! Пиздуйте по-хорошему! Дальше лучше не будет. Дальше лучше никогда не бывает. Это аксиома, она стара как старость — старее мира. Всё хорошее всегда уходило в старость, и уходить будет вовеки веков, кроме Карлсона и тех, кто в него верит. Покуда стареет человек… — говорил он как заклинание (вызывающее Самого Лучшего Друга)…

— Да уберётесь вы отсюда или нет! — прогремел Малыш Маме с Папой, стоявшим с разинутыми от переизумления ртами…

— Малыш! — донеслось вдруг откуда-то с улицы, — как я рад тебя видеть!

И сквозь зарешёченное окно было видно приближающееся до ужаса жирное человекообразное гигантское существо. Оно парило по воздуху с лёгкостью табачного дыма Папиной трубки.

— КАРЛСОН! — завизжал этот восьмилетний мальчик опять своим — детским — голоском.

Существо влетело в палату, не обращая внимания на весьма прочную арматуру и бетонную стену.

— Ну что, — заговорил Карлсон голосом Василия Ливанова, — варенье, конфеты, торты есть? Всё давай! Всё съем! Не веришь?

— Опять у меня ничего нет, — грустно проговорил Малыш.

— Даже колбасы с хлебом?

— Даже колбасы с хлебом. Но… Но у меня есть родители…

— Эх, попадёшь к тебе, научишься есть всякую гадость! — пропел он так, словно всё ещё чувствовал себя в мультфильме «Карлсон вернулся». — Давай этих родителей.

— Да вот же они!

— Пусть они будут детьми, — сказал как-то Малыш.

Над психбольницей опять взмыла гигантская туча ворон. ЧТО-ТО другое они образовывали собой на этот раз.

Что же они предвещали?

1994 год

Молодеющая

Как будто Алеантина развязала свой непрогараемый бюстгальтер, вырвала слева пробку, выронила сердце, в котором закалялась большая часть её души, и с такой же безразличной импульсивностью продолжала отсутствующе смотреть на волны моря, которые не приплывали по одной (по очереди) к берегу, принося выброшенные со дна букеты цветов или падающие с неба звёзды, а — наоборот — пытались что-нибудь утащить, небрежно лежащее на берегу, хоть и на берегах не очень-то много встретится податливых слабым волнам и лёгких на отбой вещей; единственное, что волны с лёгкостью могли растворить в отравленной химикатами воде, не унося вглубь от берега дальше чем на семь волн, это весёлые и жизнерадостные мысли Алеантины. Наверное, им казалось, что раз лицо девушки красивое, то думает она о прекрасном, и волны с лёгкостью принимали «горькие пилюли» за сладкие.

— Ради Бога, простите меня очаровательная леди, что беспокою Вас, но… — очень неожиданно услышала Аля из-за спины голос какого-то молодого человека (ей безразлично было, приятный ли голос или неприятный… Да пусть хоть голос самого дьявола), — не могли бы Вы сказать мне, где я нахожусь?

— Нигде, — безразлично ответила она, даже не поворачиваясь.

— А как планета называется?… Вы, конечно, не подумайте, что я того… Просто, я… Ну, в общем это долго рассказывать… объяснять…

— А я и не собираюсь ничего слушать, — сказала она, словно разговаривала сама с собой.

— Что-то люди какие-то в вашем городе странные, — забормотал он, видимо тоже пожелав отразить её «раздвоение», — да и вообще, всё… какое-то… как с Луны упало…

— А что тебя, собственно говоря, удивляет?— на этот раз повернулась к нему девушка (парень как парень — человек как человек — ничего необычного, на инопланетянина не похож, заблудившегося среди мириады галлактик). — Ты ни чё, что я с тобой на ты?

— Да ни чё, — пожал он плечами. — Что удивляет, говоришь? Да всё. ВСЁ подряд! Все какие-то больные…

— А ты сам-то здоровый?

— Ты послушай, что со мной было! Я… Ну, в общем, такое ощущение, будто проснулся: долго спал и проснулся… Хотя я чёрт его знаю, сколько я спал… В общем, попал в какой-то другой мир! Вокруг всё изменилось… Я чувствую, что много времени прошло… Город-то тот же, всё то же, но… Видно, что года значительно шагнули вперёд… Но только ты не подумай, что я, это,… из психушки какой…

— Да чё ты заладил! С психушкой со своей!… — Но она вдруг остепенилась, решив, что сильно нервозно выглядит со стороны, а это, хоть и всё равно, но не гоже. И Алеантина решила немного остыть (остывать она умела — единственная из приятных черт, сугубо отличающая её от всего человечества). — Ты скажи лучше, где ты так долго спал?

— Не скажу, — ответил он, перед этим подумав над ответом. — Секрет. А…

— А в каком году ты заснул?… Или — в каком веку?