9 дней сияния

Ярость, охватившая всех до единого асов, выливалась в буйный хоровод — цепь распалась, и в бывших звеньях царило собственное настроение, каждый танцевал так, как ему было приятнее — и начался хаос. В центр выволокли жертву — впрочем, изображающую ужас довольно карикатурно и явно лопающуюся от смеха после нескольких кружок меда. С одной стороны едва слышно затянули протяжный грустный мотив. Бальдр, слегка улыбаясь, вышел вперед и встал за спину пленника. Горный король убрал с лица полупрозрачную черную ткань, взял в руки лук — оружие менялось неизменно из года в год.

То был слепой Хёд.

Жертва закрыла глаза в мнимом трепете — стрелы всё равно были зачарованы и не нанесли бы ни малейшего вреда. Бальдр всё так же спокойно улыбался. Рядом с горным королем появилась мрачная тень. Тень замешкалась — асы смотрели — и, помедлив, вложила в руку Хёда стрелу.

Пронзительный крик заглушил последних певцов.

Том судорожно глотнул воздуха, распахивая глаза, и, скользя на влажных камнях, чуть ли не бегом пустился к маячившему впереди городу.

В одной легенде Том читал, что северное сияние — последний танец умирающих душ, загадочный огненный танец на небесах. От жителей он услышал, что сегодня этот танец особенно прекрасен — не от того ли, что танцевала одна-единственная, но невыразимо прекрасная душа?

Ничего. Ему было не жаль — ему было холодно. Стужа пробралась под кожу, заморозила не только одежду и волосы, но ещё что-то совсем другое, что было внутри. Было холодно и очень тихо. Сияние над его головой всё горело и горело, освещая вымерзшую до нутра землю.

Через несколько дней Том вернется в Лондон, где и скроется от прошлых ошибок, от всего, что случилось с ним раньше. Опасений Том не испытывал: по опыту он знал, что сокрыться от глаз асгардцев можно без особых усилий, и нужные заклинания он применил — ровно когда услышал вопль на асгардском празднике. Его не найдут и весной, когда стает снег, и знойным летом, и осенью с её хрупким разноцветным ковром листьев. Локи был крепко связан путами раскаяния — Том не сомневался в этом — или же реальными цепями, если ему не повезло попасться. Локи расколол свою душу, убил брата — но знал ли?

Знал ли он о Томе то, что, казалось, незаметно? Видел ли сети, которые плёл Том всё это время? Понимал и решился сам? Но зачем — от отчаяния? Или не понимал, не видел, не почувствовал в Томе душу давным-давно расколотую? Бог ли он? Бог ли Бальдр, видевший Тома так ясно, что застывала кровь? Высшее ли они или только то, что увидел в них Том поначалу? Том видел Локи — видел гордыню, властолюбие, видел сомнения и надежды, видел слабость и отчаяние, и заколдованную им самим стрелу, которая отравила Бальдра. Видел подающего стрелу Хёду. Видел падающего Бальдра. Слышал крики, плач. Не видел лишь стрелу, которая сломалась в руке, яда, который разлился недалеко на базарной площади, вытекая из треснувшего стеклянного флакона. Не видел Локи, зовущего брата по имени. И толпы, набежавшей враз, стремительно — тоже не видел.

Локи потащили во дворец, выцарапали из рук единственную стрелу из омелы, которая так и осталась невыпущенной. Бледные лица каких-то богов — Одина и Фригг. Бледное лицо Локи, ужас Бальдра — но Том Риддл ничего не видел. Ему не позволили.

Локи сидел в темнице, среди разбросанных книг, изувеченных блюд. Локи смотрел прямо перед собой — туда, где стоял его брат.

На губах — красные стежки, изуродовавшие тонкий рот. В глазах — слёзы, много, слишком много слёз, которые не были пролиты раньше.

Но были слезинки, одинокие слезинки на щеках и ладонях Бальдра, мурлыкающего под нос незатейливую песенку. Были руки, обвивавшие плечи брата. Было прощение — и светлое сияние, которое ласково укутало обоих братьев. Сияние, почти незаметное, окружающее младшего сына Одина. Сияние, которое никто не видел наверняка — но точно знали, что оно есть.

Сияние горело светло и ярко — и Том смотрел, смотрел, пока не устали глаза, и не затекла шея. Смотрел, как пестрые огни резвились на небосклоне и угасали, уступая место другим — новым. Смотрел так долго, так пристально, что потемнело в глазах.

Позади остался Хаммерфест, в который он вернется только под утро, когда закончится великое празднование и смолкнут весёлые голоса.

«Красота, красота! Скоро узрим мы младенца Христа!»

Позади остались совсем другие боги и люди, поющие гимны этим богам, и голос, призывающий страшные проклятия на голову Локи. Том оставил их позади себя, любуясь полярным сиянием.

Девять месяцев — что за срок для великих богов и простых людей? — девять месяцев, пролетевших так скоро, но в которых таилась целая жизнь и целая история. История, которой не суждено стать рассказанной вслух. Девять месяцев как срок матери, вынашивающей ребенка, — так и Том вынашивал идею, строил догадки, решался — и произвел на свет свою заветную игру. Девять месяцев как девять ветвей Игдрассиля, как девять мест, в которых они побывали, как завершение последовательности, как девять миров — непознанных и манящих.