А тогда шёл дождь

Отчего-то Маэсу вспомнилось, омыло уставшую, отяжелевшую от нагоняющей тошноту жары голову прихлынувшим воспоминанием об одном из последних светлых дней года: идёт дождь, хлещут по плацу тонкие водные нити. Проглядывает сквозь лохмы облаков слабое последнее солнце. Бежит, не глядя вперёд, по разбитым, исчерченным сотнями перехлёстывающихся и расходящихся прочь трещин плитам худой алхимик в выбившейся майке и стянутых в поясе ремнём слишком больших форменных галифе, в мундире, наброшенном на локти и голову, прямо по лужам, и беспечно смеётся, швыряя оземь по-птичьи бьющийся, срывающийся вверху смех. И не знает, что уже завтра, в час дня пополудни, приказ номер тридцать четыре от тысяча девятисотого года отправит его нести смерть — ещё до гражданской войны, до мобилизации, до всего многого, многого. И просто плохого, и совсем ужасного.

Эх, люди, что ж вы сделали с нами, ребятами.

Маэс смотрел в белое южное небо, словно перейдя душой в какое-то иное пространство, всё крепче отстраняясь от сливавшихся в неопределённые волны разговоров, и чувствовал, что по его щекам каплями дождя текут беспомощные горькие слёзы, закипающие в жаре полуденного огня.

… А тогда, девятого сентября, над тихой западной границей шёл дождь, чистыми струями рассыпаясь в прозрачные ручьи.

Тёплый осенний дождь.