Петербург эпохи Императора Николая Первого можно по праву считать одной из живописнейших столиц Европы. Крупнейшая мировая Империя воздвигла на берегах Невы столицу, блеск и роскошь которой вполне соответствовали особой роли России в мировой политике. После падения Наполеона и Венского Конгресса Российская Империя по праву была признана центром мировой военной силы; ни одно сколь — нибудь серьезное событие политической жизни на континенте не могло произойти без санкции русского Самодержца.
27 мин, 46 сек 7263
Аудиторы добивались допуска для проверки всех текущих финансовых проводок комитета, а также его архива. Политковский ссылаясь на материалы внутренних проверок Министерства, доказывал, что такая масштабная проверка сделает невозможной всякую текущую работу. В течение января 1853 г. шла официальная переписка по этому вопросу, конец которой положил Председатель комитета о раненых генерал — адъютант Ушаков. Он утихомирил Директора своей канцелярии, заявив, что проверка должна — таки состояться. Политковский был вынужден подчиниться, но попросил один день для подготовки к встрече проверяющих. Генерал в ответ справедливо заметил, что времени на подготовку было предостаточно.
Разговор был строгим и его тон свидетельствовал о том, что к концу января Ушаков сам уже начал сомневаться в порядочности своего подчиненного.
Проверка д. б. начаться 30 января 1853 г., но утром этого дня Политковский известил запиской, что заболел и не может явиться на службу. Ключи от архива и помещения кассы были только у него. Аудиторы решили в этот день не ломать замки, но сообщили генералу Ушакову, что сделают это завтра, если им не будет обеспечен допуск к интересующим их документам. Председатель комитета, несмотря на свою мягкость, послал Политковскому весьма жесткое письмо, в котором обязал его либо явиться завтра на службу, либо передать дежурному офицеру ключи.
Следующим утром стало известно, что тайный советник, камергер Двора Его Императорского величества Александр Политковский скончался.
Скандал с проверкой кассы комитета был известен многим в столице и потому неудивительно, что общее мнение выражалось фразой: «Довели человека!» Политковского жалели, к его телу началось настоящее паломничество ветеранов и инвалидов, которые считали себя обязанными ему. Вместе с тем, уже в те дни стала бытовать и все более укрепляться версия о самоубийстве Политковского ядом. Забегая вперед можно сказать, что истинная причина смерти так никогда и не открылась; тело Политковского судебно — медицинскому освидетельствованию никогда не подвергалось. Известно, что тот был гипертоником и часто жаловался на сердце, так что обе версии о причинах смерти — естественная и суицид — следует признать равновероятными.
Тело покойного было облачено в шитый золотом мундир камергера и для прощания выставлено в самом большом зале его квартиры. В почетном карауле у гроба стояли члены комитета о раненых, а также многие работники Военного министерства. Для прощания пришло огромное число людей, очередь тянулась из подъезда на улицу.
Траурная церемония оказалась напрочь испорчена вопиющей выходкой одного из подчиненных Политковского — его помощником Путвинским. В повседневной жизни это был человек жизнерадостный и неунывающий, но с доброй примесью цинизма. Прощаясь со своим начальником и многолетним покровителем, Путвинский склонился над гробом и неожиданно для всех присутствовавших ударил усопшего по животу, потом расхохотался и гаркнул: «Молодец, Саша! Пировал, веселился и умер накануне суда и каторги! А нам ее не миновать!» После чего крутанулся на каблуках и, никем не задержанный, вышел вон.
Тягостное впечатление, оставленное шуткой Путвинского, трудно передать. Слова его в тот же день сделались известны всему Петербургу. Никто не сомневался в том, что этот человек знал, о чем говорил. Чтобы как — то разрядить обстановку, был пущен слух, будто Путвинский произнес свои слова в сильном подпитии, чуть ли не в белой горячке. Даже если это было и так, то все равно не означало лживости сказанного.
Для отпевания усопшего гроб доставили в Никольский Морской собор, в котором по традиции духовно окормлялись многие высокие чиновники военного и военно — морского ведомств. Поставленный на роскошный катафалк, окруженный орденами на атласных подушечках, гроб был оставлен открытым в ожидании церемонии, запланированной на 4 февраля.
Но случилось непредвиденное: накануне, утром 3 февраля начальник счетного отделения комитета о раненых Тараканов и казначей Рыбкин явились к начальнику комитета генералу Ушакову и сделали заявление о существующей в инвалидном фонде недостаче. Ее происхождение они объяснили умышленными действиями Политковского, побуждавшего их к подлогу; в поданной генерал — адъютанту докладной записке обосновывалась величина похищенного, которая по их оценке простиралась до 1 млн. 100 тыс. рублей серебром.
Седоусый генерал был потрясен услышанным. В панике, не зная за что хвататься, он выскочил из кабинета, чтобы побежать опечатывать денежный сундук в кассе. Сообразив, что он позабыл взять предложенную ему записку, опомнился и вернулся назад. Забрав записку из рук казнокрадов, он повелел им отправляться к дежурному по министерству офицеру и сказть ему, чтобы он сдал их на гауптвахту. Тараканов и Рыбкин оправдали высокое доверие начальства и добросовестно выполнили поручение, сдавшись на гауптавхту. То, что бухгалтера не являлись военнослужащими и, соответственно, не подлежали аресту на гауптвахте не смутило ни Ушакова, ни дежурного офицера, ни самих бухгалтеров.
Разговор был строгим и его тон свидетельствовал о том, что к концу января Ушаков сам уже начал сомневаться в порядочности своего подчиненного.
Проверка д. б. начаться 30 января 1853 г., но утром этого дня Политковский известил запиской, что заболел и не может явиться на службу. Ключи от архива и помещения кассы были только у него. Аудиторы решили в этот день не ломать замки, но сообщили генералу Ушакову, что сделают это завтра, если им не будет обеспечен допуск к интересующим их документам. Председатель комитета, несмотря на свою мягкость, послал Политковскому весьма жесткое письмо, в котором обязал его либо явиться завтра на службу, либо передать дежурному офицеру ключи.
Следующим утром стало известно, что тайный советник, камергер Двора Его Императорского величества Александр Политковский скончался.
Скандал с проверкой кассы комитета был известен многим в столице и потому неудивительно, что общее мнение выражалось фразой: «Довели человека!» Политковского жалели, к его телу началось настоящее паломничество ветеранов и инвалидов, которые считали себя обязанными ему. Вместе с тем, уже в те дни стала бытовать и все более укрепляться версия о самоубийстве Политковского ядом. Забегая вперед можно сказать, что истинная причина смерти так никогда и не открылась; тело Политковского судебно — медицинскому освидетельствованию никогда не подвергалось. Известно, что тот был гипертоником и часто жаловался на сердце, так что обе версии о причинах смерти — естественная и суицид — следует признать равновероятными.
Тело покойного было облачено в шитый золотом мундир камергера и для прощания выставлено в самом большом зале его квартиры. В почетном карауле у гроба стояли члены комитета о раненых, а также многие работники Военного министерства. Для прощания пришло огромное число людей, очередь тянулась из подъезда на улицу.
Траурная церемония оказалась напрочь испорчена вопиющей выходкой одного из подчиненных Политковского — его помощником Путвинским. В повседневной жизни это был человек жизнерадостный и неунывающий, но с доброй примесью цинизма. Прощаясь со своим начальником и многолетним покровителем, Путвинский склонился над гробом и неожиданно для всех присутствовавших ударил усопшего по животу, потом расхохотался и гаркнул: «Молодец, Саша! Пировал, веселился и умер накануне суда и каторги! А нам ее не миновать!» После чего крутанулся на каблуках и, никем не задержанный, вышел вон.
Тягостное впечатление, оставленное шуткой Путвинского, трудно передать. Слова его в тот же день сделались известны всему Петербургу. Никто не сомневался в том, что этот человек знал, о чем говорил. Чтобы как — то разрядить обстановку, был пущен слух, будто Путвинский произнес свои слова в сильном подпитии, чуть ли не в белой горячке. Даже если это было и так, то все равно не означало лживости сказанного.
Для отпевания усопшего гроб доставили в Никольский Морской собор, в котором по традиции духовно окормлялись многие высокие чиновники военного и военно — морского ведомств. Поставленный на роскошный катафалк, окруженный орденами на атласных подушечках, гроб был оставлен открытым в ожидании церемонии, запланированной на 4 февраля.
Но случилось непредвиденное: накануне, утром 3 февраля начальник счетного отделения комитета о раненых Тараканов и казначей Рыбкин явились к начальнику комитета генералу Ушакову и сделали заявление о существующей в инвалидном фонде недостаче. Ее происхождение они объяснили умышленными действиями Политковского, побуждавшего их к подлогу; в поданной генерал — адъютанту докладной записке обосновывалась величина похищенного, которая по их оценке простиралась до 1 млн. 100 тыс. рублей серебром.
Седоусый генерал был потрясен услышанным. В панике, не зная за что хвататься, он выскочил из кабинета, чтобы побежать опечатывать денежный сундук в кассе. Сообразив, что он позабыл взять предложенную ему записку, опомнился и вернулся назад. Забрав записку из рук казнокрадов, он повелел им отправляться к дежурному по министерству офицеру и сказть ему, чтобы он сдал их на гауптвахту. Тараканов и Рыбкин оправдали высокое доверие начальства и добросовестно выполнили поручение, сдавшись на гауптавхту. То, что бухгалтера не являлись военнослужащими и, соответственно, не подлежали аресту на гауптвахте не смутило ни Ушакова, ни дежурного офицера, ни самих бухгалтеров.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 5 из 9
