Афина

Исходя из мысли Либеркрафта, свидетельства существования похожих между собой культов являлись доказательством некоей его теории, которую он развивал втайне от всех в течение последних пятнадцати лет. Культ Афины служил для профессора замочной скважиной, сквозь которую он прозревал необъятную бездну далекого прошлого. По его мнению, именно к этому божеству стоило относиться с особым вниманием, а найденные мной научные статьи якобы служили тому подтверждением. Несомненная древность Афины, ее негреческое происхождение волновали меня. И вскоре, чтобы углубиться во тьму первобытных веков, мне пришлось обратиться к самым извращенным и богохульным трудам, собранным Либеркрафтом в своей библиотеке. Загадка Афины манила меня, и я не мог позволить себе остановиться. Любой ценой нужно было разгадать происхождение культа, найти его истоки под завесой ветхих тысячелетий.

Тем временем, мое пребывание в доме профессора знаменовалось различными тревожными событиями, которые постепенно пробуждали во мне необъяснимый страх и трепет. Я чувствовал, что нахожусь в ловушке. А Либеркрафт всё не делился полностью своими старыми исследованиями: он словно терпеливо вел меня по проторенной дорожке, как учитель своего ученика. И что-то подсказывало мне, некое интуитивное предчувствие наступающего безумия, что конец этой дорожки мне очень не понравится.

В январе 2012-го года мрачный и неприветливый особняк Либеркрафта наводнили различные ученые, теософы, маги и религиозные мистики. Моя озадаченность их появлением нисколько не смущала ученого — меня не удостаивали объяснением его причуде. Казалось, что могло быть общего у именитого антиковеда с этими внушающими трепет загадочными людьми? А профессор между тем даже проводил с ними тематические философские вечера. Я в них не принимал участия, да и приглашения от ученого никогда не поступало. Признаться, от этого я испытывал лишь облегчение, зная, что мне не нужно вести беседы сомнительного характера со всякого рода «магистрами» и«магессами». Некоторые из новых гостей моего покровителя так же, как и я, поселились у Либеркрафта к моему сильнейшему неудовольствию. Я старался как можно больше времени проводить наедине с книгами и подверг себя самоизоляции. С Либеркрафтом мы также общались в это время достаточно мало, встречаясь только во время завтраков и ужинов. Он не беспокоил меня вплоть до лета, когда даже в атмосфере дома появилось некое напряженное ожидание.

В июне я был достаточно близок к разгадке происхождения культа Афины, имея на руках хоть и двусмысленные, но всё же достойные внимания упоминания в нескольких десятках античных, средневековых и арабских текстах о змеиной деве-воительнице. Причем этот первобытный культ в своем первичном виде уже тогда внушал неизъяснимую тревогу ‒ ее причину я осознаю много позже. Либеркрафт помог мне в поисках, указав на несколько источников критского происхождения со ссылкой на таинственную и до конца непознанную кикладскую культуру4, которая не оставила после себя ни письменности, ни городов, хотя ее расцвет приходится на тот же исторический период, когда египетские фараоны возводили Великие пирамиды.

Гости профессора в начале лета стали проявлять признаки беспокойного оживления — в те немногие моменты, когда я невольно пересекался с кем-нибудь из них, я угадывал в их лицах сосредоточенность и нетерпеливость. К тому же, я ловил на себе странные взгляды, и мне казалось, что все эти сомнительные маги и философы чего-то ожидают от меня. Приходилось мириться с этим гнетущим положением — мне нужно было закончить начатое дело. Я даже заставил себя не обращать внимания на то, что зловещие маги, с которыми я делил одну крышу, стали одеваться подобно древним ахейцам в тоги и туники. Самое странное, их причудливый вид вполне гармонировал с внутренней атмосферой особняка — теперь я ощущал себя чем-то инородным в этом месте. Вопросов Либеркрафту я не задавал — и его это устраивало.

Поздними июньскими ночами мне не давали спать странные кошмары, и я иногда не мог понять, не снятся ли они мне наяву. Напрягая слух какой-нибудь спокойной, тихой ночью, я слышал странный подземный гул, разносимый как будто под особняком. Мне чудилось то ли хоровое пение, то ли сольная декламация одного мощного голоса, а иногда и вообще предсмертный животный хрип. В такой обстановке мои нервы постепенно расшатывались: я стал бояться всякой тени, мелькающей в слабо освещенном коридоре. От еретических и богопротивных древних текстов мое воображение приняло нездоровое развитие — во снах я то и дело сталкивался с циклопическими чудовищами, которых до этого не смел бы и представить.