Ибо подобно тому, как Отец, Господь Вселенной, создаёт богов, и точно таким же способом человек, эта смертная, земная, живая тварь, та, которая не подобна Богу, также сам творит богов. Он не только усиливает, но он также и усилен. Он не только Бог, но также и создаёт богов. Ты удивлён, Асклепий? Или ты сам ещё один неверующий подобно многим? «Asclepius», Гермес Трисмегист...
24 мин, 46 сек 10894
В особняке творилось что-то мистическое и пугающее. У меня не оставалось сомнений, что всему виной — проклятые оккультисты-каббалисты, но я не смел высказать свое недовольство профессору, боясь выглядеть неблагодарным за его гостеприимство. Поведение гостей казалось в высшей степени странным и отталкивающим, от некоторых порой исходило неописуемое зловоние. Они, почти не скрываясь, проводили в доме различные обряды, которые я мог наблюдать впервые в жизни. О природе и значении этих обрядов мне оставалось только догадываться, но всякий раз, лишь краем глаза заметив, как маги в центральном зале первого этажа служат свои мессы, меня передергивало от отвращения, презрения и страха. Атмосфера дома, и до этого не слишком радужная, стала совсем невыносимой, враждебной, а я не имел возможности сбежать. Куда бы я направился, если вокруг — древний лес со своими неведомыми опасностями? Лишь один раз, обезумевший от страха, я чуть не выскочил из особняка и не сбежал.
В конце июня, безлунной ночью, кошмары вновь не давали мне уснуть, и я бродил по коридорам словно сомнамбула, не ведая покоя. Я хотел найти профессора и попросить у него снотворное, но вместо этого наткнулся на богохульную ночную службу, проводившуюся на первом этаже. Противные слуху песнопения и неразличимые заклинания оскверняли воздух, заставляли дрожать от изумления и ужаса. Я хотел было, раздраженный, спуститься вниз и, наконец, высказать всё, что я думал об этих чудовищных людях, но резко остановился в страхе, когда дьявольские напевы прервались женским истеричным воплем. Не знаю, сколько я стоял на месте, позабыв даже о том, что не дышу, но в какой-то момент мне захотелось тут же вырваться из обители неведомого и больше никогда не возвращаться обратно, где сами стены пропитались доисторическим безумием. Спонтанный побег не удался — я наткнулся на Либеркрафта и между нами произошел неприятный разговор. Мы оба знали, что я стал нежелательным свидетелем чего-то запретного, но вслух никак не упомянули произошедшее. Профессор тогда с плохо скрываемым недовольством провел меня в свой кабинет, всячески минуя некоторые комнаты, где я мог столкнуться с его гостями, дал мне снотворное и отослал прочь.
Да, Либеркрафт не обращал внимания на мое нервное расстройство — он был озабочен гораздо более важными вещами. Иногда я ловил себя на мысли, что профессор ждет от меня чего-то, как и его странные и отвратительные друзья. В июле он стал чаще интересоваться продвижением исследования, а узнав, на какой стадии они находились, уходил раздосадованный, с еле сдерживаемым разочарованием, хотя на словах выражал поддержку и понимание. К концу июля лишь вся разодетая под ахейцев братия магов и оккультистов даже не пыталась скрывать свою неприязнь ко мне. Что ж, я с легкостью отвечал им тем же.
III
В августе тревожное ожидание, витавшее в воздухе, сменилось гневным ропотом. Я слышал, как Либеркрафт ссорился со своими гостями, между ними разгоралась ожесточенная полемика, о сути которой мне оставалось только лишь догадываться. Многие из этих людей не были немцами (например, моя соотечественница из Санкт-Петербурга, знаток теургии и гоетии5, Марина Геннадьевна Белова), разговоры велись на английском и греческом и некоторые беседы я мог немного понять, а в особенности — уловить их тон. Один из таких подслушанных мной разговоров и вовсе лишил меня сна — настолько суть его казалась и пугающей, и неразгаданной.
Был поздний вечер 10-го августа, когда я заканчивал работать с древнеиндийскими текстами IV века. Находясь в уединении в одной из апсид дома, я услышал за закрытыми дверями жаркий спор между Либеркрафтом и его венгерским другом, которого звали Вазул Риес. Мне не хотелось отвлекаться на них — я выписывал необходимые мне сведения, которые обещали стать последними кусочками паззла. Однако слова Риеса заставили меня вздрогнуть. Я подошел к дверям, чтобы прислушаться. На хорошем английском Риес говорил: «Йозеф, у нас осталось очень мало времени. Мальчик не оправдывает наших ожиданий. Мы не можем ждать так долго. Ты и сам знаешь, что этот идеальный момент нельзя пропустить. Нам явлены знаки благоволения, Марина уже готова и преисполнена похвального рвения исполнить предначертанное. Твой протеже сейчас может быть лишь Ганимедом, но сомневаюсь, что и это у него получится». Он замолчал, видимо, выслушивая реплику Либеркрафта, которую не смог разобрать я, уловив лишь недовольный тон профессора. «В нем нет искры, которую ты хотел в нем разжечь, Йозеф, — заговорил Риес после недолгой паузы. — Поэтому ты сам исполнишь то, что должно. Ритуал должен быть осуществлен на этой неделе. Топор уже привезен Фергюсом. Наберись мужества, брат, ведь это — великая честь». Я чувствовал, что Либеркрафт был сильно взволнован в эту минуту и не мог возразить ничего своему собеседнику. Профессор что-то недовольно буркнул и поспешно зашагал прочь, в сторону своего кабинета, а Вазул Риес торопливо последовал за ним.
В конце июня, безлунной ночью, кошмары вновь не давали мне уснуть, и я бродил по коридорам словно сомнамбула, не ведая покоя. Я хотел найти профессора и попросить у него снотворное, но вместо этого наткнулся на богохульную ночную службу, проводившуюся на первом этаже. Противные слуху песнопения и неразличимые заклинания оскверняли воздух, заставляли дрожать от изумления и ужаса. Я хотел было, раздраженный, спуститься вниз и, наконец, высказать всё, что я думал об этих чудовищных людях, но резко остановился в страхе, когда дьявольские напевы прервались женским истеричным воплем. Не знаю, сколько я стоял на месте, позабыв даже о том, что не дышу, но в какой-то момент мне захотелось тут же вырваться из обители неведомого и больше никогда не возвращаться обратно, где сами стены пропитались доисторическим безумием. Спонтанный побег не удался — я наткнулся на Либеркрафта и между нами произошел неприятный разговор. Мы оба знали, что я стал нежелательным свидетелем чего-то запретного, но вслух никак не упомянули произошедшее. Профессор тогда с плохо скрываемым недовольством провел меня в свой кабинет, всячески минуя некоторые комнаты, где я мог столкнуться с его гостями, дал мне снотворное и отослал прочь.
Да, Либеркрафт не обращал внимания на мое нервное расстройство — он был озабочен гораздо более важными вещами. Иногда я ловил себя на мысли, что профессор ждет от меня чего-то, как и его странные и отвратительные друзья. В июле он стал чаще интересоваться продвижением исследования, а узнав, на какой стадии они находились, уходил раздосадованный, с еле сдерживаемым разочарованием, хотя на словах выражал поддержку и понимание. К концу июля лишь вся разодетая под ахейцев братия магов и оккультистов даже не пыталась скрывать свою неприязнь ко мне. Что ж, я с легкостью отвечал им тем же.
III
В августе тревожное ожидание, витавшее в воздухе, сменилось гневным ропотом. Я слышал, как Либеркрафт ссорился со своими гостями, между ними разгоралась ожесточенная полемика, о сути которой мне оставалось только лишь догадываться. Многие из этих людей не были немцами (например, моя соотечественница из Санкт-Петербурга, знаток теургии и гоетии5, Марина Геннадьевна Белова), разговоры велись на английском и греческом и некоторые беседы я мог немного понять, а в особенности — уловить их тон. Один из таких подслушанных мной разговоров и вовсе лишил меня сна — настолько суть его казалась и пугающей, и неразгаданной.
Был поздний вечер 10-го августа, когда я заканчивал работать с древнеиндийскими текстами IV века. Находясь в уединении в одной из апсид дома, я услышал за закрытыми дверями жаркий спор между Либеркрафтом и его венгерским другом, которого звали Вазул Риес. Мне не хотелось отвлекаться на них — я выписывал необходимые мне сведения, которые обещали стать последними кусочками паззла. Однако слова Риеса заставили меня вздрогнуть. Я подошел к дверям, чтобы прислушаться. На хорошем английском Риес говорил: «Йозеф, у нас осталось очень мало времени. Мальчик не оправдывает наших ожиданий. Мы не можем ждать так долго. Ты и сам знаешь, что этот идеальный момент нельзя пропустить. Нам явлены знаки благоволения, Марина уже готова и преисполнена похвального рвения исполнить предначертанное. Твой протеже сейчас может быть лишь Ганимедом, но сомневаюсь, что и это у него получится». Он замолчал, видимо, выслушивая реплику Либеркрафта, которую не смог разобрать я, уловив лишь недовольный тон профессора. «В нем нет искры, которую ты хотел в нем разжечь, Йозеф, — заговорил Риес после недолгой паузы. — Поэтому ты сам исполнишь то, что должно. Ритуал должен быть осуществлен на этой неделе. Топор уже привезен Фергюсом. Наберись мужества, брат, ведь это — великая честь». Я чувствовал, что Либеркрафт был сильно взволнован в эту минуту и не мог возразить ничего своему собеседнику. Профессор что-то недовольно буркнул и поспешно зашагал прочь, в сторону своего кабинета, а Вазул Риес торопливо последовал за ним.
Страница 5 из 8
