Дорожка шла между старыми дачами. День был тёплый и солнечный. Мы гуляли и беседовали. Увидев заросшую травой тропинку, по которой, наверное, давно уже никто не ходил, я предложила свернуть на неё и посмотреть, куда она нас приведёт.
10 мин, 45 сек 16924
… «И тут мать его догадалась. И настолько эту женщину поразило, что она, гадина, отвела Алёшку в лес. Только он не глупый был. Ой, не глупый. Он домой вернулся, а она три дня по лесу блуждала — в трёх соснах, — тут бабка довольно ухмыльнулась, подтянув слюни так, что раздалось шипение, — заблудилась, бедняжка. Все искали, а только она сама вышла: платье разорванное, лицо исцарапанное, волосы клочьями повыдерганы. Глаза блестючие, краснючие. И в волоса Алёшке вцепилась. Разнимают их, а она воплем кричит, чтоб тряпки-верёвки несли, вязать его стали. Её оттаскивают, а она в него мёртвой хваткой, только руки отрубай. Ну-с связали его, как просила — она ж барыня». Старуха замолчала, борясь с волной негодования и возмущения. Я оглянулась: широкой дороги уже не было видно, мы стояли, окружённые могилами. А бабка, сверкая глазами, продолжала: «И разогнала всех, которые мешались, а сама крест с него сорвала, отхлестала верёвками. Ревел — все слышали, все губы искусали. Ребёнка-то так пороть. А себе глаза и уши закрыла тряпьём, чтоб не проняло, и хлестала. За каждого. А потом на повозку кинула, и, заразина, покатила сама по тропинке той. Как не проехать стало — на руках понесла, в самую глушь завела, поставила. Рассказывай, мол. Как услышала всё, пуще прежнего завопила, толкать палкой в грудь его начала, а он улыбается. Головка светленькая, глазки ясные… И она его в пучину! Он мамочкой звал, плакал, а она смотрела только, потом пошла. А ничего не изменилось. Потом к батюшке, толстяку этому, неудачнику, поехала. Он ей наговорил. Ой… Болото, сказал, осушить, всех закопать. Ну и вот все, тутачки. Лежат». И старуха громко засмеялась, ласково поглаживая невысокий холмик.
Мой спутник легонько толкнул меня в бок: «Она… это… того… уходим». Мы медленно развернулись и, не говоря ни слова, пошли прочь от этой безумной старухи, но, пройдя несколько шагов, поняли, что не знаем, куда идти. Где дорога? Кругом одни могилы. За спиной раздался смех.
Мы побежали, но ноги были словно ватными. Я каким-то непонятным образом знала: это сосны забрали у меня всю энергию. Они, качая верхушками на фоне серого неба, радуются, угрожают. В лицо полетели мелкие соринки и острые капли редкого дождя. Резкий ветер принёс новую порцию пыли. Мы закашлялись. Глаза слезились. Мы шли, натыкаясь ладонями на острые верхушки кованых оград, пытаясь найти выход.
Вдруг из кучи хлама, сваленной в дальнем углу кладбищенского забора, отделилось коричнево-бежевое пятно. Когда мне наконец удалось раскрыть глаза, я поняла, что стремительно приближавшееся пятно — это старое кресло. Но только внешне это был предмет мебели: своими повадками кресло походило, скорее, на разъярённого быка. Оно рыло сухой песок деревянной ножкой, а откуда-то изнутри вырывались скрипучие струи выдыхаемого пружинами воздуха, смешанного с мелкими остатками старой набивки. Я даже не успела удивиться, а кресло уже, подпрыгивая, налетело на меня, сбило с ног, и я, получив удар в живот, упала на колени. В следующую минуту оно подхватило меня, крепко зажав подлокотниками, и понесло по воздуху вверх. Только увидев верхушки сосен, я поняла, что меня сейчас сбросят. Отчаянно вцепившись в обивку, я закричала. Но кресло бешено затряслось, заметалось из стороны в сторону, порыв ветра бросил мне в лицо песок — я не удержалась и полетела вниз. Ветки образовали нечто вроде батута и отпружинили меня. Казалось, будто это длилось целый час, но на самом деле летала таким образом я минут пять. Потом больно свалилась на асфальт. Не помню, как хватило сил подняться, но, оглянувшись, я увидела ту самую дорогу, по которой пришла, и впереди — ворота. Забыв про всё на свете, я рванулась к выходу. Калитка была заперта. Пока перелезала через забор, кресло ударило меня в спину ещё раза два, а потом я свалилась за ограду и что есть мочи побежала прочь от этого места.
Пройдя несколько метров, я увидела впереди автобус с надписью «служебный». Поняв, что двери его вот-вот закроются, я как могла быстро пошла, прихрамывая и размахивая руками. Наверное, единственное, что не дало водителю закрыть двери и нажать на газ — это оцепенение от шока. Не знаю, что они подумали, но я молча вскарабкалась по двум грязным ступеням и села на единственное свободное место. Двери закрылись, автобус медленно поехал. Я уставилась в окно.
Мой спутник легонько толкнул меня в бок: «Она… это… того… уходим». Мы медленно развернулись и, не говоря ни слова, пошли прочь от этой безумной старухи, но, пройдя несколько шагов, поняли, что не знаем, куда идти. Где дорога? Кругом одни могилы. За спиной раздался смех.
Мы побежали, но ноги были словно ватными. Я каким-то непонятным образом знала: это сосны забрали у меня всю энергию. Они, качая верхушками на фоне серого неба, радуются, угрожают. В лицо полетели мелкие соринки и острые капли редкого дождя. Резкий ветер принёс новую порцию пыли. Мы закашлялись. Глаза слезились. Мы шли, натыкаясь ладонями на острые верхушки кованых оград, пытаясь найти выход.
Вдруг из кучи хлама, сваленной в дальнем углу кладбищенского забора, отделилось коричнево-бежевое пятно. Когда мне наконец удалось раскрыть глаза, я поняла, что стремительно приближавшееся пятно — это старое кресло. Но только внешне это был предмет мебели: своими повадками кресло походило, скорее, на разъярённого быка. Оно рыло сухой песок деревянной ножкой, а откуда-то изнутри вырывались скрипучие струи выдыхаемого пружинами воздуха, смешанного с мелкими остатками старой набивки. Я даже не успела удивиться, а кресло уже, подпрыгивая, налетело на меня, сбило с ног, и я, получив удар в живот, упала на колени. В следующую минуту оно подхватило меня, крепко зажав подлокотниками, и понесло по воздуху вверх. Только увидев верхушки сосен, я поняла, что меня сейчас сбросят. Отчаянно вцепившись в обивку, я закричала. Но кресло бешено затряслось, заметалось из стороны в сторону, порыв ветра бросил мне в лицо песок — я не удержалась и полетела вниз. Ветки образовали нечто вроде батута и отпружинили меня. Казалось, будто это длилось целый час, но на самом деле летала таким образом я минут пять. Потом больно свалилась на асфальт. Не помню, как хватило сил подняться, но, оглянувшись, я увидела ту самую дорогу, по которой пришла, и впереди — ворота. Забыв про всё на свете, я рванулась к выходу. Калитка была заперта. Пока перелезала через забор, кресло ударило меня в спину ещё раза два, а потом я свалилась за ограду и что есть мочи побежала прочь от этого места.
Пройдя несколько метров, я увидела впереди автобус с надписью «служебный». Поняв, что двери его вот-вот закроются, я как могла быстро пошла, прихрамывая и размахивая руками. Наверное, единственное, что не дало водителю закрыть двери и нажать на газ — это оцепенение от шока. Не знаю, что они подумали, но я молча вскарабкалась по двум грязным ступеням и села на единственное свободное место. Двери закрылись, автобус медленно поехал. Я уставилась в окно.
Страница 2 из 4
