Amapola

Он сказал, что его жена яркая, взрывная, с южным темпераментом… Такой он точно руководить не сможет: для этого он слишком мягок и деликатен. Ему необязательно нужен партнер-тряпка, просто он и южанка несовместимы. Он явно оптимист, но ему нужно все время поддерживать какого-нибудь пессимиста, чтобы самому не разочароваться в жизни. Если бы у него был друг, которого постоянно посещала бы Ее Величество Хандра, это было бы вообще идеально. Но, к сожалению, такое вряд ли случиться: до сих пор Лидия не встречала людей, полностью соответствующих этим критериям.

— Ну? — Хосе все еще ждал ее исповеди, поставив брови домиком. Сколько девушка не упражнялась в мимике, необходимой ей, чтобы стать хотя бы певицей второго плана, у нее это никогда не получалось. — Может быть, соизволишь-таки поведать мне свою историю? Какого ты года?

— Вы словно вино покупаете! — она рассмеялась тихим скрипучим смехом, совсем не подходящим ее хрупкой фигурке. — Я родилась в пятьдесят шестом. Вы сказали, что не помните моей физиономии… Может, это и к лучшему… А вот я вашей никогда не забуду. Слишком много вы сделали хорошего для меня.

— Что же, например?

— Ну… — она задумчиво провела пальцем по перилам лестницы. — Отнеслись ко мне как к человеку. Накормили меня. Помогли с мандолиной. Позволили пообщаться с собакой. Словом, как вы видите, сеньор де Сольеро, хорошего было достаточно.

— Пока ничего такого не заметил, — ворчливо ответил актер. — И будь добра: зови меня по имени. Слишком моя фамилия похожа на дворянскую… А это значит ставить себя в один ряд со знатными испанцами. И, к тому же, чистокровными.

— Чистокровными? — удивленно переспросила она, понемногу оттаивая. Хосе умел расположить. И происходило это, по иронии судьбы, именно в те моменты, когда он начинал ворчать. Это придавало его облику интеллигентного человека такую комичность, что никто еще не устоял перед этим магическим состоянием.

— Я на четверть русский, — кивнул он. — Семья моей бабушки со стороны матери бежала в Испанию в конце прошлого века. Я, собственно, пытался выучить язык, к которому имею какое никакое, но отношение, но, к стыду своему, скажу, что потерпел поражение. То есть, с легкой руки моей дражайшей бабушки я знаю несколько сотен слов и фраз, могу построить простейшие предложения, но книги в оригинале читать еще не научился. И вряд ли еще научусь когда-нибудь. За этим надо идти к матушке. А старая дама, у которой я бываю не так уж часто, просто не успела выучить меня всему, что знала.

— Однако, мы, кажется, отвлеклись. Ты так и не рассказала мне о своем существовании. Я понимаю, что говорить правду чужому тебе не очень хочется, судя по всему, но я прекрасно помню, как ты не любишь ложь. Поэтому будь добра: расскажи, иначе я умру от любопытства.

Лидия недоверчиво посмотрела на него. Вообще-то она видела его и раньше, на улицах, где она иногда пела, на мессах, всегда в одной и той же церкви, но он словно не замечал ее. И хотя он сказал, что не помнит ее лица, она отнюдь не была склонна доверять ему. Кто сказал, что он не лжет? Кто сказал, что ее нельзя обмануть? Можно. И почему ей хочется рассказать ему все, что произошло в эти десять лет? Почему?!

На эти вопросы не было ответа. Вернее, был, но не один, а несколько. Возможно, ему действительно интересно. Но если человеку интересно, это отнюдь не значит, что он не отдалится от нее потом, когда все будет рассказано. Возможно, он просто хочет отдохнуть от трудов праведных, пока она будет развлекать его своими историями. Возможно, ему просто не хватает общения, не хватает людей его круга. Но почему тогда она? У нее нет даже полного среднего образования, что уж говорить о высшем! Верно, здесь была какая-то иная причина…

1956-1972. Аранхуэс-Мадрид. Испания

Может, потому, что она всегда была довольно сообразительной? Отец, если он успел пропустить где-то стаканчик, а то и целую бутылку, всегда звал ее к себе, гладил по голове трясущейся рукой и, жарко дыша перегаром, хвалил ее за мозги. Оставался вопрос: говорит это он от выпитого или от своей любви к дочери, больше похожей на мальчика?

Она тогда ходила в штанах, таких же драных, как и рубашка-ковбойка, с дырами на коленях, протертых до невозможности, стриженная, маленькая — вдвое меньше собственных родителей по росту, — но не дай бог кому-то из богатых кварталов попасться ей в ее маленькие ручонки. Гувернантки, важно выгуливавшие своих малышей, едва завидев ее фигурку вдали, спешили убраться оттуда подальше: никому не хотелось, чтобы беспризорница сделала что-нибудь детям. Но никогда ее шутки не пересекали границы, которую она очертила сама себе. Ни один ребенок, попавший к ней, не был серьезно поранен. Ее действия были направлены на то, чтобы хоть немножко попортить крови пышным матронам, галдящим на лавочках, словно сороки, и совершенно не обращавших внимания на своих подопечных — то тех пор пока ребенок не оказывался у нее.