Анестезия в комплекте

— Езжай отсюда. Это не в твоей юрисдикции, сержант.

Ойген сел на стул одного из торговцев, спешно покинувших рынок в свете последних событий, и достал фляжку с виски. Хлебнул, прополоскал рот, посмотрел на огромное солнце, крадущееся в зените, среди больших белых облаков, похожих на мозги и стал ждать.

Подъехала скорая помощь. Так оно и есть. Двое санитаров прошли в кафе. Через некоторое время они вынесли на носилках омоновца, который твердил:

— Я думал она женщина, я думал она женщина.

Это он про меня, сообразил Ойген. Когда, там, в проклятой деревне, он понял, кем ему предстоит стать, он тоже спросил:

— Косу не выдадите?

Ему ответили на полном серьезе:

— Есть сабля восемнадцатого века, но ты холодным оружием не владеешь, а наши мастера и чемпиона мира по фехтованию повалят. Так что, учись стрелять.

Три пули он отлил на мангале, брошенном торговцами, из свинцовых пластин аккумулятора, залив свинец в самодельную форму — проковыряв дырку в толстой доске. На базарчик никто не собирался возвращаться. Автомобили притормаживавшие было в виду палаток, резко прибавляли скорость при виде копошащихся милиционеров, прибывших на место происшествия.

В свою очередь милиционеры изредка поглядывали в сторону Ойгена, спокойно занимавшегося своим делом. Он чувствовал, что Ломастер был где-то неподалеку и не собирался срываться с места, на что втайне надеялись работники органов.

Первого человека он убил, едва выйдя за околицу проклятой деревни. Он знал, что это было подстроено, но выбора у него не было. Прямо на него пер огромный мужик с топором. Ни мужик, ни топор был ему не страшен, он даже позволил ему один раз ударить себя. Только лезвие затупил, бестолочь, но не остановился. Он трое суток гонял Ойгена по лесам, ругаясь матом и раздавая удары по деревьям. Прогонял бы и больше, но тут Ойген и следовавший за ним маньяк, вышли на семью, собиравшую грибы. Вот значит как, прошептал Ойген, когда маньяк кинулся к семье, и с разворота всадил пулю в мужика. Дальше было хуже — вся семья — мужчина с интеллигентной бородкой, женщина с короткой стрижкой и двое детей, близнецы лет шестнадцати, молча вытащили ножи, и пошли на Ойгена. Еще четыре пули. Стоя перед пятью трупами, он медленно взвел курок, поднял руку, и, уперев револьвер в собственный висок, нажал на спуск. Выстрела не последовало — он вспомнил, что зарядил только пять камор барабана, так, как его учили пользоваться этим монстром в проклятой деревне. Шестая оставалась пустой под невзведенным курком, чтобы случайно не выстрелить. Он устало сел на покрытый мхом пригорок. Еще три дня он пил местный самогон без вкуса и запаха, еще сутки искал брошенный в лесу револьвер. Над трупами уже кружили мухи, но Ойген только поднял револьвер и ушел. С тех пор он заряжает все шесть камор.

Правило третье — никогда никого не хоронить. Это тебя не касается. Палач все оставляет так, как оно случилось, не пряча и не давая объяснений.

Ойген достал из кармана куртки рожок с порохом, поднял револьвер стволом вверх и стал засыпать порох в три свободные ячейки барабана.

Он прождал до вечера. Когда на небе высыпали звезды, стало понятно, что Ломастер не вернется и Ойген пошел пешком туда, куда, по его мнению, вел шлейф жертвы.

Свой мотоцикл он нашел под утро. Переднее колесо было смято, сам мотоцикл лежал в траве на обочине. Чуть поодаль располагалась свежая могила. Ойген втянул носом воздух. Шлейф оканчивался там. Именно там находилось то, что искал Ойген. Что-то тут было не так.

Угнать мотоцикл, чтобы разбиться через 30 километров? Кого здесь хотят обмануть?

В этот момент из леса вышла девушка в коротком платье, с букетом полевых цветов. Она совершенно не обратила внимание на Ойгена, подошла к могиле, села рядом. Она улыбалась.

Ойген подошел к мотоциклу, открыл переметную суму. Обрез был на месте. Тогда он вытащил саперную лопату и швырнул ее так, что она воткнулась в могилу.

— Копать будете? — спросила девушка тихо.

Ойген промолчал. Подошел к холмику, укрытому дерном.

— Профессионально ты его закатала, девочка. А теперь собирай вещи и уходи.

— Я никуда не уйду. Он предупредил меня, что вы будете выкапывать его тело, чтобы убить во второй раз. Я хочу посмотреть, как вы станете это делать.

— Смотри, только сделай, пожалуйста, несколько шагов вот в ту сторону, чтобы я тебя видел.

Она подняла глаза.

— Ты и вправду такой, как он рассказывал.

Если хочешь что-то сделать, сделай это сам. Ойген привязал девушку к стоящему неподалеку дереву и начал откапывать Ломастера.

Был ли он сам человеком — Ойген не знал. Как бы не называлось то, что произошло с ним в проклятой деревне, смерть ли, перерождение ли, но человеческих эмоций он больше не испытывал. Даже тогда, когда стрелял в семью грибников. Секундная слабость объяснялась как раз тоской охватившей его оттого, что он ничего не почувствовал. Ничего, кроме несвободы — теперь он будет вынужден оставшуюся вечность гоняться за черными мастерами, а в перерывах сидеть на раскладном стуле и пить виски, глядя на звезды.