Ангел-Нехранитель

Я захотел заказать пиццу — жирную, с беконом и двойным сыром. И приложение зависло.

Перезапустил — снова зависло.

Позвонил напрямую — у них заболел курьер.

Заказал в другом месте. Когда доставка наконец приехала, в коробке оказалась постная вегетарианская пицца.

Без сыра и мяса. Я выругался, но потом всё-таки съел её. Оказалось, что весьма неплохо даже.

«Бывает», — подумал я.

На следующий день решил выпить, и для этого купил бутылку виски.

Пробка раскрошилась прямо в горлышке.

Пока я процеживал алкоголь через сито, позвонила мать.

— Олег, приезжай срочно, у меня трубу прорвало!

Я помчался через весь город.

Никакую трубу не прорвало.

Она просто перепутала кран.

Когда я вернулся домой, пить уже не хотелось.

В баре было ещё хуже.

Я поднял стакан — и в помещение вошла полиция.

Проблемы с лицензией.

Всех выгнали на улицу.

Виски остался стоять на стойке.

После этого мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Потом была женщина.

Наверное, именно тогда я начал по-настоящему паниковать.

Потому что пицца — ладно.

Виски — ладно.

Но когда реальность начинает ломаться вокруг тебя раз за разом, мозг быстро перестаёт искать рациональные объяснения.

Она была яркая. Очень живая. Из тех людей, рядом с которыми ты внезапно начинаешь чувствовать себя интереснее, смешнее, увереннее.

У неё были короткие тёмные волосы, кольцо в губе и привычка смотреть прямо в глаза так, будто ей вообще плевать, выдержишь ты этот взгляд или нет.

Мы познакомились возле бара. Она сама подошла спросить зажигалку, хотя сигарета у неё уже была прикурена.

Сейчас я думаю, что это был просто повод.

Тогда мне казалось — удача.

Мы танцевали почти час. Она смеялась, прижималась ко мне всем телом, и впервые за последние дни мне стало спокойно.

Я даже подумал, что всё закончилось.

Что ангел отстал.

Какой же я был идиот.

Мы вышли на улицу и поймали такси.

Машина заглохла.

Вторая не приехала.

У третьего водителя кончился бензин.

Девушка посмотрела на меня долгим странным взглядом.

— Слушай… это уже какая-то мистика.

И ушла.

Тогда я всё понял.

Это был он.

Он действительно помогал.

— Дальше стало хуже.

Я попытался накричать на начальника — и внезапно потерял голос.

Попробовал украсть шоколадку в магазине — охранник остановил меня ровно перед выходом.

Решил провести выходной в постели — и весь день кто-то ломился в дверь, звонил, просил помощи, тащил меня куда-то.

К вечеру я сидел на кухне и смотрел в потолок.

— Ты здесь?

Тишина.

— Я знаю, что ты здесь. Покажись.

Свет в комнате потускнел.

Воздух стал тяжёлым.

В углу кухни медленно развернулись золотые кольца.

Сотни глаз посмотрели на меня.

— ТЫ ЗВАЛ.

— Это не жизнь, — сказал я.

— Я так не могу.

— ТЫ ДАЛ ОБЕЩАНИЕ.

— Я знаю. Но я не понимал. Когда я говорил это — я был напуган, я был благодарен, я был не в себе. Ты разве не видишь? Я же человек. Я слабый. Я не могу жить как святой. Я не святой.

— НИКТО НЕ ТРЕБУЕТ ОТ ТЕБЯ СВЯТОСТИ. Я ПРОСТО ПОМОГАЮ ТЕБЕ НЕ ДЕЛАТЬ ТОГО, ЧТО ТЕБЯ РАЗРУШАЕТ.

— Но это слишком! — я почти кричал.

— Я не могу даже пива выпить. Я не могу расслабиться. Я не могу просто жить. Это не помощь, это тюрьма. Понимаешь? Тюрьма.

Кольца вращались всё медленнее. Глаза смотрели не мигая.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ПРОСИШЬ.

— Так объясни.

Долгая пауза.

— КОГДА Я НЕ ВМЕШИВАЮСЬ, ТЫ УМИРАЕШЬ. НЕ СРАЗУ. МЕДЛЕННО. ТЫ УЖЕ УМИРАЛ ДО ТОГО, КАК Я ОТКРЫЛСЯ ТЕБЕ. ТЫ ПРОСТО НЕ ЗАМЕЧАЛ. ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ. ТЫ ПРИВЫК К БОЛИ. ТЫ ПРИВЫК К ПОРАЖЕНИЯМ. ТЫ НАЗЫВАЛ ЭТО ЖИЗНЬЮ. НО ЭТО БЫЛА НЕ ЖИЗНЬ. ЭТО БЫЛО МЕДЛЕННОЕ ПАДЕНИЕ.

Я молчал.

— Я ЗАМЕДЛЯЛ ЕГО. ВСЕГДА. НО ТЫ НЕ ЗНАЛ. А ТЕПЕРЬ ТЫ ЗНАЕШЬ. И ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПЕРЕСТАЛ. ТЫ ХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ К ПАДЕНИЮ.

— Я хочу сам, — сказал я тихо.

— Сам. Без твоей помощи. Дай мне шанс. Дай мне ошибаться. Дай мне жить по-настоящему. Может, я упаду. Но это будет моё падение. Понимаешь?

После этих слов в квартире стало холоднее.

Я почувствовал это кожей.

Будто открыли окно посреди зимы.

Глаза смотрели на меня не мигая.

Сотни глаз.

И впервые мне показалось, что в них есть что-то вроде… обиды.

Не человеческой, конечно.

Что-то другое.

Слишком древнее и слишком чужое, чтобы я мог подобрать правильное слово.

— ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПОКИНУЛ ТЕБЯ?

— Нет. Я просто хочу, чтобы ты не вмешивался. Если хочешь — будь рядом. Смотри. Но не трогай мою жизнь. Дай мне жить самому.

Долгое молчание. Я физически ощущал, как в комнате что-то происходит. Не звук. Не свет. Что-то на уровне вибрации, на уровне костей. Как будто ангел советовался — не со мной, а с чем-то ещё, чего я не видел.

— ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ БЕЗ МОЕЙ ЗАЩИТЫ. ПОЛНОСТЬЮ. ТАК, КАК ЖИВУТ ОСТАЛЬНЫЕ.

— Да.

— ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ.

— Возможно. Это моё дело.

— ДА БУДЕТ ТАК.

И он исчез.

А вместе с ним исчезло что-то ещё.

Что-то, к чему я привык с рождения и чего никогда не замечал.

— Первая неделя свободы казалась счастьем.

Настоящим.

Почти наркотическим.

Я вдруг понял, насколько устал жить под невидимым контролем.

Пусть даже контролем, который спасал мне жизнь.