Антропофаг

К этому времени спины обоих подвергнутых телесному наказанию представляли собой вздувшиеся багровые куски сочащегося мяса. И если бывший смертник, так и не провалившись в спасительное беспамятство, тяжко сипел сквозь плотно стиснутые зубы, то палач был совсем плох. Закатив ослепшие от страдания, налитые кровью глаза, из уголков которых извилистой непрерывной струйкой бежали мутные слезы, он, уже не в силах произнести ни слова насквозь прокушенными губами, обмякнув и неловко свесившись на бок, лишь беспрерывно тянул тонкую бессмысленную ноту.

Адъютант, брезгливо кривя губы и почесывая переносицу, распорядился:

— Этого, — он качнул гладко выбритым породистым подбородком в сторону бедолаги-испанца, — к лекарю. А вон тому, — палец с отполированным до блеска ногтем указал на истекающего кровью Ефима, — клеймо на лоб и обратно в яму.

— Дык, ваше благородие, загнется ить в яме-то он, — осмелился подать голос супротив еще недавно безжалостно полосовавший плетью безответную жертву экзекутор. — Ему ж тоже, вроде как в лазарет положено.

— Поговори у меня! — тут же вызверился побуревший от злобы поручик. — На кобылу захотел?!

Моментально ставший серым, как камень стены, тюремщик, вытянулся во фронт и, отрывисто вскинув два подрагивающих пальца под козырек насквозь пропотевшей фуражки, заикаясь, выдавил:

— Б-будет н-немедленно исполнено, ваше б-благородие.

— То-то, — так же скоро, как и полыхнул, успокоился поручик и, погрозив пальцем покрывшемуся ледяной испариной экзекутору, назидательно заметил: — Твое дело, братец, исправно плеткой махать, но никак не начальству перечить. Раз и навсегда заруби это себе на носу, коль беды на себя накликать не желаешь.

Не дожидаясь, пока арестанта заклеймят, адъютант, насвистывая прилипчивый опереточный мотивчик с представления, данного накануне гастролирующей труппой, направился с докладом к полковнику, а один из тюремщиков подскочил к тяжко хрипящему Ефиму с загодя сдернутой с пояса густо усеянной тонкими железными шипами деревянной плашкой. Приставив острия шипов к его лбу, крепко саданул ребром кулака по основанию клейма, недовольно фыркнув и невольно зажмурившись, когда алые брызги ударили по глазам. Затем он, по-простецки утершись рукавом, вернул инструмент в специальную петлю на поясе, а из кармана выудил кисет. Однако вместо табака в нем оказался порох, который надзиратель, предварительно высыпав серой горкой на потную ладонь, привычным движением втер в окровавленный лоб узника, после чего у того на коже отчетливо проступила угольно-черная «У», обозначающая убийцу.

На этот раз служители, доволокшие не имеющего сил опереться на отказывающие ноги Ефима до перекрытого решеткой зева, сами предусмотрительно опустили вниз шаткую лестницу и придерживали его до самого дна, не позволяя оборваться вниз бесчувственным кулем. По не писаным правилам, от века соблюдаемым на Руси гораздо жестче казенных уложений, арестант, молчком снесший полтысячи плетей, приобретал немалый авторитет не только у собратьев по несчастью, но и у служителей. Более того, даже сварливый, страдающий вечной бессонницей дряхлый лекарь, от одного только взгляда на которого рот невольно наполнялся вязкой, отдающей жгучей горечью хины слюной, наслушавшись мгновенно распространившихся по тюрьме слухов, решился ослушаться категорического запрета полковника ни под каким видом не оказывать помощи на диво живучему заключенному.

Пользуясь таким же, как и священник, правом беспрепятственно передвигаться по всей тюрьме в любое время дня и ночи, он, ближе к полуночи, шумно шаркая подошвами косо стоптанных казенных сапог с коротко обрезанными голенищами и оставляя за собой едкий дух карболки, спустился в подвал. Высмотрев прикорнувшего на скамье надзирателя, привстал, переведя дух, и уже на цыпочках тишком подкравшись к нему, во все горло по-фельдфебельски грозно гаркнул:

— Как службу несешь, шельма?!

Уронивший голову на грудь и давящийся булькающим в горле храпом тучный тюремщик, всего ничего уступающий лекарю годами, потешно хрюкнув, взвился как ошпаренный. Слепо таращась на рваное пламя тусклого фонаря, как смог, вытянулся, безуспешно пытаясь подобрать объемистое пузо:

— Да ей-богу, ни в одном глазу, ваше благо… — предательски хриплым со сна голосом, попытался, было, оправдаться он. Но тут, разглядев, наконец, шутника, прервался на полуслове и, мелко крестясь, облегченно выдохнул: — Испужал-то как, аспид, прости Господи… Ты ж, окаянный, меня чуть до кондрашки не довел.

— Не робей, служба — надтреснуто хохотнул довольный результатом старик. — Сам угроблю, сам и воскрешу. Тебе-то для острастки давным-давно уж пора лишний раз вену отворить, да дурную кровь на волю выпустить. А то вон, какую ряху на казенных-то харчах отъел, того и гляди апоплексический удар хватит, — эскулап обожал цветистые выражения.