Антропофаг

Поначалу Ефим пытался до полусмерти изнурять себя работой, чтобы сил оставалось только на короткий мертвый сон, однако и это помогало мало. Он добился лишь того, что высох до состояния мощей, вместе с тем налившись невероятной для полуголодного, толком не видящего живого света кандальника, силой. Двухпудовая тачка, из неподъемного якоря превратившаяся в невесомую пушинку, приросла к нему, как костыли к одноногому инвалиду. Да и ужасные окровавленные фантомы на десятом году каторги виделись уж почти родней.

Остальные арестанты опасливо сторонились угрюмого чудаковатого кандальника, над которым, по невнятным слухам, тяготело какое-то жуткое проклятье. Но Ефиму, допускающего до общения с собой лишь одного расстригу, это было только на руку. И вот когда Федор, давясь хриплым кашлем и беспрерывно растирая впалую, при каждом вздохе клокочущую мокротой грудь, поведал о новом начальнике тюрьмы, Ефима впервые за много лет подвело, до сей поры безотказно служившее, острое звериное чутье на беду. Почему-то ни одна жилка не дрогнула у него внутри, и лениво зевнув, он пропустил зловещую новость мимо ушей, лишь вяло отмахнувшись:

— А по мне, что ни поп, то батька. У нашего-то срока конца не ожидается. Скольких еще таких начальничков, Бог даст, переживем…

В то же время, когда, лязгая цепями, с хриплыми стонами затихал смрадный барак, под завязку набитый измученными непосильной работой «воспитуемыми», в щедро протопленной просторной гостиной, ярко освещенной несчитанными, с тихим потрескиванием оплывающими свечами, нервно теребя никак не желающее собираться в складку туго натянутое изумрудное сукно ломберного стола, жарко разглагольствовал новоиспеченный начальник тюрьмы.

Если бы не набегающая на макушку, бриллиантово поблескивающая бисеринками испарины, зеркально-гладкая плешь, в которую плавно перетекал высокий, без единой морщинки лоб мыслителя, ему никак нельзя было дать его тридцать восемь лет. Горящие юношеским азартом глаза, свежий румянец на тщательно обритых щеках, ладная, пока лишь едва заметно поплывшая в талии фигура, затянутая в сюртук дорогого сукна, пошитый на заказ именитым столичным портным, выгодно отличали нынешнего тюремного инспектора от его предшественника, угрюмо сгорбившегося над пустым фужером с другой стороны стола.

— И все же, дражайший Павел Афанасьевич, — скребущий обивку столешницы зеркально отполированный ноготь все же сумел оставить на ней заметный след, — весь известный мне исторический опыт позволяет мне сделать единственно верное заключение, что страх… Да-с! — пальцы холеной ладони судорожно сжались в кулак, гулко бухнувшей по массивному столу, заставляя подпрыгнуть стоявшие на нем бокалы, — только страх, и ничто иное способен держать в узде каторгу! И я, попомните мое слово, заставлю это отребье рода человеческого трепетать только от одного упоминания моего имени!

Однако отставной инспектор, к кому, собственно, в первую очередь и была обращена эта пламенная речь преемника, в отличие от подобострастно внимавших гостей, непочтительно зевнул, показав кривоватые, до ядовитой желтизны прокуренные дрянные зубы и оживился лишь тогда, когда привезенный с собой столичным чиновником вышколенный официант до кроев наполнил его опустевший фужер.

Предпочтя не заметить столь откровенное манкирование приличиями, — по всему видно, пропал человек безвозвратно, и взять с него боле нечего, — Солодников, горделиво поправив и без того безупречно ровно приколотый к петлице орден Святого Владимира четвертой степени и напыщенно продолжил:

— Господом нашим Иисусом Христом клянусь, — он порывисто перекрестился на висящую в красном углу большую икону в благородно потемневшем серебряном окладе, под которой теплилась икона, — я, дамы и господа, наведу примерный порядок в этом гадюшнике!

Шелестя пышными юбками и белея полными оголенными руками, окольцованными тяжелыми золотыми браслетами, две известные кумушки, по последней моде затянутые в негнущиеся корсеты, — законные супруги местного лесоторговца и управляющего заводом, пристроившись на банкетке у пышущей жаром изразцовой печи, увлеченно перемывали кости свежему персонажу:

— Вы только гляньте, Аполлинария Серафимовна, каков мужчина, — вполголоса восторгалась пышная юная блондинка на ухо уже явно разменявшей пяток десяток соседке. — Огонь. Я так прям и млею. Такой, глядишь, и впрямь каторгу под себя подомнет.

— А вот мы третьего дня с Иван Иванычем на раут в губернское собрание были ангажированы, и слыхала я там, милейшая Пелагея Карповна, — укоризненно поджала ярко подведенные старшая, тертая жизнью товарка, — наворотил в столице дел этот самый Петр Васильевич, за что, собственно говоря, к нам аж высочайшим указанием сослан на исправление. То-то ныне и петушится.

— И чем же, чем он таким ужасным проштрафился? — изнывающая от любопытства девица полыхнула алым румянцем, словно ненароком поймав откровенный взгляд кавалера.