Антропофаг

Еще накануне прослышавший про казнь не особо жирующий целовальник, дальновидно рассудил, что палач ныне при деньгах, тут же, не скупясь, выставил перед ним еще скворчащую кипящим маслом сковородку, до краев наполненную жареной свининой и целый штоф самопальной сивухи. Ефим, как только винная посудина оказалась на столе, первым делом схватил скверно отмытую кружку, щедро, на три пальца плеснул в нее мутно-серой, остро разящей ржаным спиртом жидкости и лихо хватанул ее одним махом. А когда опалившая внутренности горькая лава тяжко дурманящим хмелем ударила в отвыкшую от выпивки голову, моментально расплавив дурные мысли, принялся жадно набивать рот обжигающим мясом, пытаясь утолить внезапно проснувшийся зверский голод.

Лишь опустошив две трети сковородки и ополовинив штоф, он отвалился от стола сытно рыгнув. Потом тяжело поднялся, нетвердой походкой пробрался сквозь тесно составленные скамьи и, не доходя до косого щелястого сортира, прямо за дверью справил малую нужду.

Вернувшись обратно, Ефим по инерции хватанул еще горячительного, вяло поковырял ложкой в простывших остатках мяса и, запустив пальцы в липкую от полившегося пойла бороду, подпер подбородок, уставившись невидящим взглядом в насквозь пропитанные прогоркшим жиром и засыпанные крошками доски. Так он долго сидел с похоронным лицом, пытаясь сыскать хоть одно светлое пятно в своей загубленной жизни и с горечью грезя о несбывшемся. А когда немного утих шум в ушах и кружение в голове, вскочил, с грохотом опрокинув скамейку, небрежно кинул на стол два целковых и, не прощаясь с хозяином, как ошпаренный бросился на выход.

Обрадованный нежданно щедрыми чаевыми целовальник, довольно щуря и без того узкие от рождения глаза, ловко прибрал деньгу, пробормотав себе под нос: «Рахмат, Ефим-ака, — и добавил, потешно перевирая русские слова, — почаще вешай, однако»…

Сам же изрядно окосевший палач, выписывая кренделя по раскатанной дороге, ежеминутно оскальзываясь и падая в снег, насилу добрел до своей нетопленой избенки и, замертво рухнув на лавку, оглушительно захрапел.

Но даже в тяжком хмельном угаре его не желали отпускать призраки загубленных душ. На сей раз, бился в петле, мерзко гримасничая и жутко вращая выпученными, налитыми кровью глазами, новопреставленный убийца Картуз, стремясь дотянуться до застывшего поодаль от виселицы в ледяном, только во сне и бывающем оцепенении, Ефима. Вдруг скрюченные, бледно-синие, с фиолетовыми ногтями, пальцы висельника на глазах начали расти и, змеясь, оплели плечи палача, почему-то принявшись не давить, а трясти его, словно грушу. При этом сам мертвец отчаянно и звонко верещал: «Дядька! Дядька! Да что с тобой?! Да очнись же ты, за ради Бога!»

Лишь грохнувшись с лавки и ощутимо приложившись затылком о каменной твердости дерево ножки, Ефим сумел вырваться из липкой паутины кошмара и, с грехом пополам продрав глаза, разглядел склонившуюся над ним давешнюю прачку. Едва ворочая высохшим, будто старая стелька, не помещавшимся во рту шершавым языком, он выхрипнул:

— Ты еще, какого дьявола здесь?

— Здрастье-пожалуйста! — возмущенно всплеснула руками молодуха, невольно отшатываясь от ударившего в нос удушливого перегара. — Нынче спозаранку сам зазывал, золотые горы обещал! А как ночь на дворе, так глазюки налил, и какого дьявола, понимаешь?! Не, ну вы гляньте на него, люди добрые! — голосила она, нисколько не смущаясь отсутствием публики, к которой обращалась.

Усевшийся прямо на голом земляном полу и опершийся спиной о стену Ефим, стиснул трясущимися руками гудевшую с похмелья голову, вот-вот готовую взорваться изнутри от пронзительного визга прачки, и взмолился:

— Да уймись же ты, Бога ради, трандычиха. Без тебя и так тошно, — он судорожно дернул кадыком, безуспешно пытаясь сглотнуть пересохшим ртом, затем слабо просипел: — Водицы бы лучше поднесла. Не видишь что ль — совсем помираю?

Девица в ответ насмешливо фыркнула: «Чай на вовсе-то не помрешь. Чой-то не слыхала я, что б вы, мужики, от выпивки прямо таки брали запросто, да помирали», — однако, пошарив возле кадушки, наткнулась пальцами на долбленый ковшик и, наполнив его до краев, бережно приложила к спекшимся губам страдальца.

Ефим жадно, захлебываясь и проливая на грудь, осушил посудину, сдавлено выдохнув: «Еще». Прачка безропотно повиновалась и вновь зачерпнула. На этот раз он уже смог удержать ковш в руках сам и выцедил воду медленно, смакуя каждый, остужающий внутренний пожар, студеный глоток. После чего, обессилено выпустив черпак из ходящих ходуном пальцев, принялся шарить по карманам и, в конце концов, выудив оставшийся от награды за казнь целковый, протянул гостье:

— На-ка вот, добеги до целовальника, вина возьми, закуски. Батьку твово, царствие ему небесное, — Ефим безуспешно попытался перекреститься непослушной рукой, — помянем. А за белье давешнее, — опередил он возмущенный вопрос, — не бери в голову, отдельно получишь.