Антропофаг

Тем временем, следом за тюремным священником, на радостно искрящийся под утренним солнцем снег, щурясь с потемок, выбрался и сам одетый лишь в ослепительно белое исподнее Картузов. Такой же, как и Ефим, сухой и жилистый, только почти на полторы головы выше, сгорбившись, он еле переставлял скованные ноги, подпихиваемый в спину прикладами нетерпеливых конвойных. А пока приговоренный, стараясь как можно дольше растянуть свой последний путь, плелся до эшафота, палач, чтобы самому до поры не свихнуться, то нервно теребил загодя подготовленный холщовый мешок, назначенный для головы смертника, то в который раз перепроверял надежность петли.

Перед ступеньками, ведущими на эшафот, смертник вдруг на миг застыл окаменевшим изваянием. Затем судорожно, по-птичьи обернулся, окинув двор взблескивающими от накативших слез, обезумившими глазами. Словно только-только ощутив нестерпимую для едва прикрытого тела стужу, вздрогнул, поле чего осенил себя размашистым крестным знамением, в пояс поклонился и тут ни с того, ни с сего по-бабьи визгливо взвыл:

— Да чего ж вы творите-то, люди божьи?! За какого-то выродка, жиденка пархатого живота лишаете?! Христом-Богом молю, одумайтесь, православные, пока не поздно, не берите греха смертного на душу!

Старший конвоя, опасаясь, как бы начальник тюрьмы не осерчал из-за нежданной дерзости приговоренного и не сорвал зло на карауле, заученным движением вбил приклад точно под ложечку разом сломавшемуся пополам, на полуслове поперхнувшемуся Картузову и уже вновь занес ружье для следующего удара, но тут его осадил поп.

Недовольно буркнув: «Охолонь, аспид», — он оттер плечом остервенившегося со страху солдата и, сунув тщетно пытающемуся вдохнуть осужденному под нос распятие для прощального поцелуя, скороговоркой пробормотал:

— Ныне отпускаю тебе, раб божий, все грехи вольные и невольные. Иди и предстань с очищенной душой пред отцом нашим небесным, — и, осенив его крестным знамением, добавил: — Аминь.

После этого, подчиняясь выразительному взгляду священника, конвойные подхватили под руки обмякшего смертника и поволокли вверх по ступенькам, где державшийся из последних сил палач, не меньше сомлевшего Картузова слабеющий в коленках, принял приговоренного в свои руки, отправив солдат вниз.

Натягивая мешок на голову несчастного, Ефим поразился поистине могильному холоду, даже на крепком морозе веющему от его окостеневшего, словно у мертвеца, тела. Пугливо вздрагивая от каждого прикосновения, Картузов, пока плотное полотно окончательно не залепило ему рот, безостановочно шептал непослушными посиневшими губами:

— Ты уж братец, заклинаю, не терзай попусту. Сделай так, чтоб уж одним разом, без мук лишних. Тебе ж потом, попомни мои слова, самому же зачтется…

Ефим, которому вновь нестерпимо резанули душу воспоминания о собственной казни, как ни пытался, так и не смог пропустить отчаянную мольбу мимо ушей и с особым тщанием пристроил петлю на шее несчастного. Узел он особо хитрым образом, раскрытым еще в камере смертников всезнающим раскольником, поместил так, чтобы веревка даже при незначительном рывке сразу же ломала хребет, избавляя повешенного от мук удушья.

Когда Ефим, наконец, занялся своим прямым делом, то не сразу взял в толк, что его самого вдруг отпустил все это время давящий ледяной хваткой горло ужас перед виселицей. За рычаг он взялся уже не дрогнувшей рукой. Напоследок оценивающе прищурившись на отсчитывающего последние в жизни вздохи Картузова, а затем, покосившись на вытянувшегося в напряженном ожидании надворного советника, хладнокровно привел в действие привод, опрокинувший люк вниз.

Ни на миг не умолкающий барабан заглушил слабый треск переломившихся костей и короткий всхлип. Закрутившая тело вокруг себя конвульсия и поползшее по снежной белизне портов темно-желтое пятно, сразу показали наметанному глазу начальника тюрьмы, что смерть наступила практически мгновенно.

Солодников, с неприкрытым вожделением предвкушающий долгие мучения жертвы и жестоко обманувшийся в ожиданиях, досадливо грохнул судорожно стиснутым кулаком по гулко отозвавшимся перилам и, потемнев лицом, гневно процедил себе под нос:

— Ничего не попишешь, мастак, однако. Ну да ладно, поглядим еще, как ты себя в настоящем деле покажешь…

Не на шутку раздосадованный надворный советник не придумал ничего лучшего, как выместить зло на повешенном, запретив три дня вынимать его из петли, под предлогом устрашения каторжников неминуемым возмездием за злодеяние, по принципу, как он напыщенно выразился: «Око за око, зуб за зуб». Ефим же, прикидывая, во что теперь выльется для него проявленная слабость, навлекшая гнев начальства, поспешил получить у чем-то озабоченного старшего надзирателя полагающуюся за проведение казни трешницу. Затем, наскоро скинув палаческое облачение, и под шумок схоронясь за строем покидавших внутренний тюремный двор солдат конвоя, от греха улизнул за ворота, решив пересидеть грозу в шинке, который содержал отпущенный на вольное поселение татарин-фальшивомонетчик.