Антропофаг

— Вечор приходи, заплачу за свою промашку. Коли не знаешь, где живу, на заводском поселке спроси, там всяк укажет.

Прачка, словно только и ждала приглашения, тут же обернулась и задорно ответила:

— А то и приду. Кто ж от лишней копейки откажется? Тока смотри, платить-то не раздумай…

Всю оставшуюся дорогу Ефим больше ни разу не вспомнил о том, кого вот-вот предстояло лишить жизни. Перед его глазами, на фоне звезд, меркнущих под натиском разгорающейся за дальним лесом зари, так и стояло разрумянившееся от мороза юное девичье лицо, и отчего-то незнакомо щемило душу, казалось уже навечно заросшую непробиваемой коростой равнодушия к обычным радостям жизни.

В небывалом для него, особенно после кончины Федора, приподнятом расположении духа, тихонько насвистывая под нос незатейливый мотивчик, Ефим, учтиво раскланявшись с охраняющим ворота смотрителем, проводившим обыкновенно угрюмого, никого вокруг не замечающего палача долгим изумленным взглядом, прямиком направился к виселице, светящейся в предрассветных сумерках свежеструганными боками.

Предусмотрительно прихватив на вахте чадящий жирный копотью масляный фонарь, он придирчиво исследовал всю конструкцию снизу доверху. В первую очередь несколько раз опустил рычаг, приводящий в действие проваливающийся под ногами казнимого люк, а затем, памятуя произошедший с ним случай, испытал крепость веревки и легкость скольжения венчающего петлю узла. Оставшись доволен осмотром, — а по особому указанию начальника тюрьмы, построенная виселица не подлежала, как водилось ранее, разборке после приведения приговора в исполнение, оставаясь грозным каждодневным напоминанием каторжникам о никчемности их жалкой, никому не нужной жизни, — Ефим нырнул в свой личный, выделенный при кордегардии закуток.

В узенькой, без окон, насквозь провонявшей крысиным пометом каморке, хранился немудреный инвентарь и облачение палача. Засветив прилепленный к краю грубо оструганной полки огарок, он опустился на скамью, привалившись спиной к стене. Вытащил из кармана верную носогрейку, обстоятельно ее выбил и продул. Потом, набив свежим табаком, ловко высек огнивом яркую искру, с одного удара подпалив фитиль, и растянув трубку, в неясном томлении прикрыл глаза. В голове у него, еще недавно доверху забитой мрачными мыслями о предстоящей казни, теперь крутился лишь один беспокойный вопрос: «Придет, али не придет?»

Когда со двора, от виселицы послышался скрип шагов караула и сбивчивая дробь примеряющегося к инструменту барабанщика, опамятовавшийся от грез Ефим понял, что пора и ему. Наскоро распоясавшись и не глядя, куда придется свалив кожух, он натянул испокон века не стиранную, сплошь заляпанную темными кровавыми пятнами, когда-то ярко-алую, а ныне розовато-линялую длинную рубаху. На ощупь порыскав на полке, извлек из дальнего угла, гадливо понюхав и тщательно вытряхнув, красную маску, которую, поколебавшись, все же решился надеть, предварительно стряхнув с головы треух.

К восходу мороз набрал полную силу, и над неровной солдатской шеренгой, ощетинившейся примкнутыми к ружейным стволам заиндевелыми штыками поднимались окрашенные нежно-розовыми лучами показавшегося над крышами солнца полупрозрачные облачка пара. Поеживаясь и растирая стынущие пальцы, Ефим бодро взбежал на эшафот, и принялся приплясывать вокруг центрального столба, пытаясь разогреть коченеющие в сапогах ноги.

«Эх, ядрена кочерыжка, нынче уж ни к чему, весна на носу, а к следующей зиме непременно валенки на кожаной подметке прикуплю. А то ж так и обезножить запросто можно», — загадал он, но тут тревожно ожил барабан, и отрывисто каркнул командующий караулом фельдфебель.

На крыльцо господского дома вальяжно ступил надворный советник, на этот раз в сопровождении старавшейся держаться за спиной, молчаливой тенью следовавший за ним супругой, прятавшей судорожно прижатые к груди руки в пушистой муфте и до самых глаз зарывшейся в воротник роскошной собольей шубы. Сам же Солодников, в отличие от бледно-серой, краше в гроб кладут, жены, возбужденно разрумянившийся, поблескивая в распахе груди крупным бриллиантом галстучной заколки, по-хозяйски крепко оперся о перила и капризно искривил губы в нетерпеливом ожидании.

С первым скрипом входной двери в дом начальника, Ефим перестал отбивать каблуками чечетку и вытянулся, ощущая, как внутри привычно начинает вибрировать туго натянутая струна. Несмотря на стужу и еще всего миг назад умиротворенно-благодушный настрой, его окатила обжигающая волна, осевшая ледяной испариной под маской, а пальцы затряслись мелкой противной дрожью. А когда, под набравший силу грохот барабана, отзывающийся тяжелыми болезненными толчками в голове, из тюремного флигеля, где дожидались своего часа смертники, появился грузный, тяжело переваливающийся с ноги на ногу поп, несущий перед собой потемневшее серебряное распятие, Ефим лишь неимоверным усилием воли сумел задавить нестерпимый порыв сорвать с себя окровавленный балахон и сбежать без оглядки, куда глядят глаза.