Антропофаг

Если бы Ефиму не пришлось испытать смертельные объятия петли на собственной шее, быть может, предстоящая казнь так не взволновала его. Теперь же, силясь протолкнуть не лезущий в горло кусок, он поневоле вновь и вновь переживал тот, казалось давным-давно канувший в лету за десять лет бесконечных страданий, испепеляющий душу ужас мига, когда туго свитая пенька, сдирая до мяса кожу и лишая дыхания, перехлестывала его горло.

Уже не в силах совладать с мутящей разум жутью воспоминаний, Ефим отшвырнул от себя с пушечных грохотом ударившуюся об косяк, брызнувшую мелкими черепками глиняную миску, сорвался с жалостно взвизгнувшего, опрокинувшегося на бок табурета и, подскочив к кадушке, сунул в нее голову. От холода у него мгновенно захватило дух, зато сразу же откатила чернота от сердца.

На этот раз Ефим тщательно вытерся, окунул щепоть в лампаду и обильно намаслил прошитый седыми нитями отросший после освобождения от бритвы цирюльника вихор, а также свалявшуюся бороду, после чего тщательно расчесал залоснившиеся волосы редким костяным гребнем.

Подхватив с лавки потертый бараний кожух, пожалованный надворным советником своему новому палачу вместо окончательно сопревшего, по ниткам расползшегося арестантского халата, повозившись, просунул руки в рукава. Потом опустился на край лавки, сменил растрепанные лапти, в которых спал, на стоптанные сапоги и, поднявшись, запахнулся, туго подпоясавшись. Выхватил из печки уголек и, покатав его в загрубевших, нечувствительных к жару пальцах, придавил в забитой еще с вечера табаком чашке трубки. Глубоко, со вкусом затянувшись, нахлобучил облезлый треух, и шагнул за порог, даже не думая запирать за собой дверь, так как в его убогом жилище брать все равно было нечего.

Все эти мелкие движения Ефим проделал с особой тщательностью, стараясь удержать и не выпустить на волю шебаршащегося в самом низу живота мелкого, злобного ежа, ощетинившегося болезненно-острыми ледяными иглами застарелого ужаса перед виселицей. Однако крепкий мартовский мороз, опушивший сказочным инеем косые плетни, горбы погребов, стволы и кроны деревьев, не преминул запустить стылые щупальца в прорехи кожушка и очень скоро помог ему обрести прежнюю крепость духа.

Вообще-то Ефим, на обязательных сборах на палача за считанные недели превратился из кандальной голытьбы в состоятельного по меркам каторги человека. Привыкнув жить аскетом, он не счел нужным изменять привычкам, и лишь регулярно менял горсти мелких монет разного достоинства на полноценные золотые червонцы у подвизавшегося при заводе ростовщика-майданщика. А празднично блестящие ярко-лимонные кругляши складывал в ладанку, которую от чужого взгляда хоронил на груди, рядом с единственной своей ценностью — отлитым из заговоренной цыганкой полтины серебряным распятием. Ко времени казни Картузова в висящем на шее холщовом мешочке, стянутом крепким сыромятным ремешком, уже набралось три золотых.

Бодро шагая к тюрьме укатанным санным путем и невольно залюбовавшись на отвлекающие от мрачных дум и настраивающие на возвышенный лад переливающиеся над головой фонарики звезд, Ефим вдруг со всего маха воткнулся в молодуху, собиравшую посреди дороги белье, вывалившееся из небрежно завязанного узла. Отчаянно завизжавшая, будто ее режут девка, как мячик, попавший на биту мастака лапты, в один миг улетела в придорожную канаву до самых краев наполненную рыхлым снегом.

Ошарашенный Ефим, не сразу сообразив, что к чему, и изрядно потоптавшись по разваленным под ногами простыням, все же чертыхаясь, полез доставать копошившуюся в сугробе незадачливую прачку. Та же, в конце концов, вновь оказавшись на твердой дороге, первым делом, без стеснения вытряхивая снег из-под юбок, принялась во всю глотку костерить своего спасителя:

— Вот же черт слепой! Совсем повылазило?! Не видишь куда прешь?! Мало саму извалял, так еще и белье испоганил! Теперь что ж, сызнова перестирывать?! А заплатит кто?! Ты что ль, ирод?!

Однако, присмотревшись к тому, с кем ей пришлось столкнуться, сразу поумерила пыл. Шустро подбирая поклажу и косясь на молча разглядывающего ее Ефима, словно не она мгновенье назад отчаянно драла горло, робко справилась:

— Это ты что ль, дядька, палач здешний? — и дождавшись согласного кивка, тяжко вздохнула. — Так вот значится, кто папашу моего окаянного в преисподнюю ныне отправит.

Тут пришел черед дивиться Ефиму:

— Это ж, какого такого папашу? — неподдельно изумился он. — Когда же это Картуз в кандальном бараке сумел семейством обзавестись?

— А это ты, дядька, у маманьки моей, шалавы, Царствие ей небесное, справься, где она с этим иродом снюхаться умудрилась? — ничуть не сконфузилась девка, между делом успевшая увязать в новый узел подобранное белье. — Я ж незаконнорожденная. А о родителе своем тока с ее слов и знаю, — она привычным движением закинула узел на плечо. — Ну, прощевай, что ли, да зла не держи, коль обидела чем. Может, и покалякала б еще с тобой, да вон работу, сам видишь, теперича, переделывать надобно.

Уже в спину ей Ефим крикнул: