Антропофаг

Ефим же, не сомкнув глаз, до первых петухов боялся шевельнуться, чтоб ни дай бог не потревожить ее чуткий сон…

Март, вьюжный, сырой и серый от низко нависших снеговых туч, рвущих свое беззащитное ватное подбрюшье об острые верхушки подпирающих небо лиственниц, пролетел для палача в горячечно-сладком бреду. Давным-давно поставивший на себе крест и уже не чаявший даже глотка обычной человечьей жизни, Ефим тайно зарекся перед образом, коль Марьяшка не сбежит от него до Пасхи, то жить с ней в грехе себе не позволит и обязательно повенчается. А ведать не ведавшая о зароке молодуха с усердием принялась за хозяйство, в считанные дни, умудрившись свить в запущенной холостяцкой берлоге уютное семейное гнездышко.

Очень скоро по каторге поползли слухи о том, что обитавший бобылем-отшельником железный палач нежданно-негаданно сошелся с юной прачкой и вдруг размяк. Упорно поговаривали о том, что, мол, нынче, за долю малую, запросто можно откупить экзекуцию. И тогда вроде как на самый взыскательный взгляд розги будут безжалостно кромсать беззащитное обнаженное тело, а на деле лишь разрисуют кожу безобидными, едва припухшими розовыми полосками, боль от которых не способна пронять даже изнеженного гимназиста. Впрочем, тем, кто не желал, либо не имел средств подмазать палача, он выдавал по полной, зачастую мастерски, с одного удара, отрывая от костей целые шматы брызжущего алой дымящейся кровью мяса.

… С головой погрузившийся в ранее неведомую семейную жизнь, прежде несгибаемый Ефим сам того до конца не разумея, до того раскис, что напрочь утратил главную особенность каторжанина, позволяющую ему выжить в острожном аду — тонкий нюх на каверзы начальства. Потому даже красноносый ефрейтор, от которого за версту разило застарелым перегаром, чуть свет, еще до воскресной заутренней и острожного побудочного барабана грубо забарабанивший в дверь, не сумел вырвать его из сладкого любовного дурмана.

Наскоро опоясавший чресла первой подвернувшейся под руку тряпкой последнее время взявший в привычку спать голяком Ефим, душераздирающе зевая и зябко поеживаясь, как был босым шагнул на крыльцо, и дерзко, ничуть не стесняясь своего положения бесправного поселенца, рявкнул:

— Чего буровишь, служивый?! Честным людям почивать не даешь?! — а затем, прочистив горло хриплым кашлем, смягчился и уже мирно осведомился: — Ты, солдатик, часом, адресом не ошибся, а?

Побуревший от нежданного нахальства каторжанина ефрейтор поначалу опешил, потеряв дар речи. Потом, задохнувшись от гнева, и с трудом сглотнув, потешно дернув остро выпирающим адамовым яблоком, по-бабьи взвизгнул:

— Это ты что ли, басурман клейменый, честный человек?! А ну стать смирно, тля, пока в рыло не схлопотал! — однако, ожегшись о полыхнувший лютой, леденящей кровь злобой взгляд Ефима, тут же стушевался и невнятно, второпях зажевывая половину слов и виновато пряча глаза, протараторил: — Тебя, Ефим Пахомыч, начальник тюрьмы сей же час к себе на квартиру требуют. Не в духе их высокоблагородие нынче. До свету вскочил, да сразу и в крик. Так до сей поры все рвет и мечет. Так что, ты, мил человек, уж не губи, поспеши, а то обоим враз на орехи достанется.

В ответ Ефим, погасив вгоняющий мнительного ефрейтора в знобкую оторопь дьявольский огонь в глазах, досадливо крякнул и в сердцах сплюнул на потемневший, доедаемый талой водой сугроб у крыльца.

— Вот же не спится ему, черту. И чего спозаранку в воскресенье-то неймется? Ну да ладно, — обреченно махнул он рукой, — делать-то все одно нечего. Хошь, не хошь, а явиться придется. Ты вот что, служивый, ступай пожалуй, а я уж разом за тобой.

Но, нервно переступивший с ноги на ногу, ефрейтор, с отчаянием замотал головой, да так, что едва успел подхватить соскочившую шапку:

— Даже и не мысли! Никак нельзя! Приказано немедля доставить и лично отрапортовать. Ты уж сделай милость, поторопись, касатик, а то, как бы беды не вышло. Сам знаешь, их высокоблагородие больно на расправу-то крут.

Равнодушно пожав плечами и поправив норовившую бесстыдно сползти с бедер тряпку, окончательно продрогший на ледяном сквознячке Ефим, постукивая зубами, едва слышно пробормотал себе под нос:

— Ну, как знаешь. Коли желаешь, так дожидайся, — и скрылся за дверью, оставив конвойного нетерпеливо топтаться в мутной хляби у крыльца.

Чем ближе подходил поминутно понукаемый жалко скулящим ефрейтором палач к гнило-черным острожным стенам, тем поганей становилось у него на душе. Даже воспоминания о жарких ночных ласках Марьяшки уже не смогли перебить мерзкого предчувствия неминуемой беды, которое стало невыносимым у самого крыльца дома надворного советника.

К удивлению Ефима, суетливый лакей со слащаво-масленым лицом и неожиданно ледяными глазами записного убийцы, встал на пути, и крепко прихватив за рукав, потянул в покосившийся флигель на заднем дворе.