Антропофаг

В ответ Ефим лишь мертвенно осклабился и несогласно помотал головой: «Не угадал, барин. Я там уже был и по сию пору цел, как видишь. Видать, в петле-то как раз и не судьба». Затем поймал в стальные капканы пальцев запястья начальника тюрьмы и поволок к готовому принять очередную жертву к стальному молоху. Ему не составило особых усилий бросить окостеневшего от жути надворного советника в ненасытное чрево и замкнуть крышку.

Деловито настроив пояса с иглами, на которых еще толком не просохла кровь Марьяшки, палач, недовольно бормоча: — «Эхма, ваше высокородие, помучить бы тебя, как девку давеча, да вот уж недосуг. Того и гляди хватятся. Знать, подфартило тебе. Одна надежа на тех чертей, что тебя в аду жарить будут», — споро вращал туго поддающееся колесо. Когда пояса вплотную примкнули к стенкам, а внутри саркофага стих приглушенный железом предсмертный вой, он предусмотрительно пощупал жилу на шее слепо выкатившего побелевшие глаза Солодникова. Не ощутив живого биения крови, Ефим шустро пробежался по карманам сброшенной в углу одежде садомитов, собирая все найденные в них деньжата, и в последний раз погладил по запекшимся кровавой коркой волосам Марьяшки, со всех ног бросился из острога.

Глава 5. Беглый.

Погоню, Ефим услышал гораздо раньше, чем ожидал. Когда из-за ближней, густо поросшей вековой пихтой сопки послушался многоголосый собачий лай, он, задохнувшись от ходкого бега, с трудом переведя дух, в сердцах сплюнул долгой тягучей слюной под ноги, где никак не могло окончательно истаять пятно почерневшего гнилого снега.

Помянув недобрым словом слишком уж смекалистого инвалида, единственного, кроме охранявшего входные ворота солдата заметившего палача, сломя голову вылетевшего из закрытого для всех, кроме нескольких избранных, флигеля, и скорее всего первым поднявшего тревогу, Ефим пожалел лишь о том, что спеша как можно скорее уйти в тайгу, не рискнул заскочить в хату и не прихватил с собой хоть немного харчей на первое время. Но, снявши голову, ему было уже недосуг плакать по волосам, и чутко прислушиваясь к шуму буквально висящей на пятках погони, кинулся вниз по склону, стараясь как можно скорее добраться до реки.

Настигли беглеца, стремящегося сократить путь и потерявшего драгоценные мгновенья, угодив в заваленную непроходимым буреломом балку меж двумя сопками, на обрывистой круче берега. Обливаясь едким потом и жадно хватая разинутым ртом раскаленный воздух Ефим рухнул на колени у самого края обрыва, текущего вниз песчаными ручьями и змеящегося оголенными корнями стеснившихся на самом обрезе, частью уже обреченно покосившихся деревьев. А внизу, на устрашающей, никак не меньше пяти-шести саженей, глубине, ярилась кипящая грязной пеной река, с оглушительным грохотом крушившая взломанный обезумевшей от весенней свободы черной водой ледяной панцирь.

Не успел задыхающийся Ефим, пытающийся сквозь плывущую перед глазами багровую муть оглядеться, чтобы сообразить, как, не свернув себе шею и не захлебнувшись в кишащей ледяными глыбами стремнине, перебраться на другой берег, как у него за спиной из чащи сначала выскочила дюжина захлебывающихся визгливым лаем собак, а за ними появились солдаты конвой команды, тут же открывшие прицельный огонь по беглому.

«Эхма, знать приказали живьем не брать», — пронеслось в голове у бывшего уже палача, в одно роковое мгновение превратившегося в бесправного беглеца, теперь не имеющего даже малейшего шанса даже на суд, пусть неправый и скорый, когда вокруг него, со смачным чмоканьем вспарывая подстилку из перепрелой листвы, густо зашлепали пули. Ефим, несмотря на всю отчаянность положения, может быть, и не рискнул бы прыгать, почти наверняка обрекая себя на верную смерть, но одна из жужжащих вкруг него свинцовых пчел, пребольно куснув в левый бок, как невесомую пушинку смела его вниз.

Еще в полной мере не ощутив боли от ранения, Ефим попытался удержаться, вцепившись в оплетшие край обрыва корни, однако слабые плети с обреченным хрустом обломились. Тем не менее, даже этот краткий миг, когда тело повисло над бездной, позволил ему собраться и не покатиться кубарем, а съехать на спине по крутому песчаному откосу до узенькой, замусоренной плавником, пологой полоски суши. Все еще находясь в горячке падения, беглец успел остановиться в считанных вершках от уреза воды. Встряхнув головой, он, не долго думая, подхватил вынесенный ледоходом на береговой песок ствол молоденькой елки с коротко обломанными ветвями, очень кстати подвернувшийся под руку и, используя его как акробатический шестик, очертя голову бросился через реку, словно заяц, скача по скользким, так и норовящим вывернуться из-под ног льдинам.