Антропофаг

— Ух, и свезло вам, милейший Петр Ильич, необычайно, — в то же миг послышался прямо в ухо горячий шепот неслышно подкравшегося сзади Солодовникова. — Это ж сам его императорское величество Петр III беседой вас удостоил. Вы голову, голову-то склоните, да благословление попросите, ручку ему облобызайте. Может в жизни больше случая такого счастливого не представится.

Не ставший противиться совету, сотрясаемый мелкой нервной дрожью почуявшего добычу охотника Сошальский, послушно согнулся в глубоком поклоне, старательно пряча ликующе вспыхнувшие глаза. О такой удаче можно было только мечтать. На него с ходу клюнула самая крупная рыба в иерархии не только столичного, а всего российского скопчества, сам Кондратий Селиванов, тайно проживавший в Санкт-Петербурге и считавшийся у скопцов земным воплощением Христа. Вошедший в роль Петр был готов не то, что руки, ноги ему целовать, лишь бы тот, паче чаяния не почуял подвоха и не растворился в городе, осев в одном из домов несчетных апологетов.

По всей видимости, приняв дрожание рук и голоса молодого человека за крайнюю степень благоговения, и особенно после того, как он почтительно испросил благословения и облобызал до прозрачности бледную, расписанную вспухшими узловатыми жилами кожу тыльной стороны ладони, Селиванов растаял и доверительно приобняв неофита за плечи, вкрадчиво справился:

— Алчешь ли обряд убеления узреть?

— Безусловно, — твердо и абсолютно искренне ответил Петр, внутренне взывая к Господу, чтоб только тот не отвернулся от него и в последний миг не оборвал бы ту полосу фортуны, на которую он, когда входил в этот вертеп, даже и уповать не смел.

Пока потупившийся и съежившийся Сошальский всеми силами пытался скрыть клокочущую внутри взбудораженность, к великому кормчему царского корабля, как сам себя именовал Селиванов, подскочил вдруг крайне взволновавшийся Солодовников и что-то горячо зашептал ему в ухо. Однако старик, небрежно от него отмахнувшись, категорически отрезал: «Мое слово!»

Хозяин дома, от негодования налившийся темной кровью, яростно скрипнул зубами, но перечить, боле не посмел. Низко, без малого в пояс, поклонившись метнувшему в него гневный взгляд Селиванову, он обернулся к напряженно наблюдающему за препирательствами Петру и, поманив того за собой пальцем, раздраженно буркнул:

— Прям и не знаю милостивый государь, за какие уж заслуги милость вам такая выпала. Однако ж, делать нечего, извольте следовать за мной.

Едва поспевая за шустро лавирующим меж продолжавших как не в чем ни бывало веселиться гостей купцом, лазутчик, нырнув вслед за ним в скрытую за пышной плюшевой гардиной низенькую дверку, оказался в сумрачной, насквозь пропахшей мышами и пылью, галерейке, которая закончилась просторной, скудно меблированной комнатой. Там, по указанию провожатого Петру завязал белым платком глаза толстяк лет двадцати пяти с пухлым, по-детски гладким, без единого волоска на месте усов и бороды, лицом. Затем его, взявши за руку, повели по крутым каменным лестницам, спускавшимся все ниже и ниже по землю. А когда невидимая рука сняла повязку, Сошальский понял, что находится в огромном сводчатом подвале, фантасмагорически подсвеченным факелами, коптящими в специальных крепежах на стенах.

Под одной из кирпичных арок стояли в ряд три глубоких корыта, а подле них крытый белым столик с разложенным на ткани диковинным инструментом — несколькими замысловатой формы, чем-то схожими по форме и размеру с сапожными, ножами. Проводник, на этот раз почтенного возраста мужик с густой окладистой бородой и неожиданно крепкими, по всему привычными к тяжкому крестьянскому труду руками, ни произнеся не слова, усадил Петра на загодя приготовленный стул и покрыл его колени вместе с частью живота тем же платком, что до того закрывал глаза.

Не успел молодой человек, которого продолжало потряхивать, но теперь уже не от возбуждения, а от творящейся вокруг жути, толком осмотреться, как под напевание невидимого хора: «Христос воскресе» — «Воистину воскресе», — трое, закутанные в белые балахоны с широкими, скрывающими лица капюшонами, подвели к корытам двух мужчин и женщину, одетых в короткие, чуть выше колена белоснежные исподние рубахи. Провожатые, прежде чем желающие убелиться сели в корыта, помогли им задрать подолы выше пояса, а девице к этому еще и оголили грудь.

В этот момент из-за дальней колонны выступил Селиванов, в таком же балахоне, как и его приспешники, лишь с той разницей, что капюшон не покрывал его голову. Как только он появился, певчие смолкли, а сам кормчий надрывно захрипел речитатив:

— Кто захочет благодатью владеть, тот изволит за Бога пострадать! Золотую печать получить, чтобы душу в грехах не отвечать. Садись ты смелее на коня, бери в руки шелковы поводья. Возьми острый меч, и изволь ты змию голову отсечь!

С последними словами Селиванов остановился у стола с ножами, а хор в ответ подхватил:

Уж на той колеснице огненной

Над пророками пророк сударь гремит,

Утверждает он святой Божий закон.

Под ним белый храбрый конь.

Хорошо его конь убран,