О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
333 мин, 48 сек 15429
Доедая остатки Давленого, ставший знатоком в человечине Ефим, определенно решил, что мертвечина ни в какое сравнение не идет с тонким вкусом извлеченной из еще живого тела плоти. И когда от бывшего каторжанского «Ивана», волею судьбы превратившегося во всесильного разбойничьего главаря осталась груда дочиста обглоданных костей, да несколько фунтов заветренного, подпахивающего тленом мяса, пришло время новой охоты…
К середине ноября в столицу пришла настоящая зимняя стужа. День и ночь беснующийся ледяной ветер без разбора насквозь просвистывал и немудрящую, рыбьим мехом подбитую одежонку простолюдинов, и справные шинели состоятельных чиновников, прячущих зябнущие носы в пышных воротниках. А не замечающий до костей продирающего холода, словно обмишурившаяся на охоте гончая, без сна и отдыха метался по городу титулярный советник Сошальский, и все никак не мог напасть на след беглого каторжника, всего-то мельком виденного наяву, да раз привидевшегося во сне. Однако Петр Ильич, почему-то крепко-накрепко уверовал, что именно этот разбойник повинен в чудовищных убийствах, так встревоживших обер-полицмейстера. Но тот как сквозь землю провалился, как незадолго до него безвестно канул разбойничий главарь Давленый.
Исчерпав все возможности в реальности, в один из особо ненастных вечеров чиновник по особым поручениям в отчаянии надумал обратиться к миру ирреальному. Ближе к полуночи, настороженно прислушиваясь к злобному завыванию ледяного ветра, хаотично жонглирующего за окном еще никак не желающими лепиться к земле редкими сухими снежинками, плотно завернутый в теплый халат и надвинувший на глаза шерстяной колпак Петр Ильич, опустился на колени перед лампадой, теплившийся под большой, в потемневшем от времени серебряном окладе, иконой Николая Угодника. Но, стоило ему, осенив себя крестным знамением, беззвучно шевеля губами обратиться к суровому лику со своей мольбой, как огонек лампадки, без видимой причины, сначала ярко вспыхнул, а затем, с обреченным треском затрепетав, окутался сизым дымом, и в одночасье погас. Досадливо крякнув, и без того не особо крепкий в вере Сошальский, уже стыдясь своего порыва и потому не зажигая лампады заново, отправился почивать.
Толком так и не сумевший договориться с Богом и от того пребывающий в пресквернейшем расположении духа, уже задувший свечу и опустившийся на перину молодой человек, вдруг сиплым простуженным голосом в сердцах бросил в непроглядную стынь за черным, расписанным затейливым морозным узором окном: «Да хотя бы и с самим чертом сговорился, лишь бы до этого мерзавца поскорей добраться».
В этот раз сон к нему пришел на удивление скоро. Стоило лишь голове коснуться подушки, как, казалось, лишь мгновенье назад смеживший веки Петр Ильич оказался посреди пустынной дачной улочки, подметаемой ветром, от забора до забора вертящим вихри из опавшей листвы. Встревожено озираясь по сторонам и, в конце концов, высмотрев купола Смольного собора, белыми птицами плывущие в клочковатом сереньком небе над крышами одинаково нахохлившихся, до весны покинутых хозяевами домов, он понял, что находится где-то на правом берегу Невы в районе Охты.
Вдруг рядом с ним, заставив испуганно вздрогнуть, прямо из пустоты соткался неопределенного возраста господин, не по погоде облаченный лишь когда-то роскошного сукна, а ныне порядочно поношенный сюртук, из-под которого выглядывало не первой свежести белье. Его полосатые, не по моде узкие панталоны были заправлены в высокие, по самое колено, поцарапанные лаковые сапоги с косо сбитыми каблуками, тем не менее, украшенные огромными, затейливого плетения шпорами. Голову же ему покрывал новехонький, но явно большего, чем надо размера высокий цилиндр, непонятно на чем державшийся, и почему-то не слетавший на ветру. Подкрутив изрядно нафабренные усы и огладив клинышек редкой, здорово смахивающей на козлиную, бороденки, он, картинно опершись на трость с рукояткой в виде головы пуделя, вызывающе уставился на опешившего Сошальского глубоко запрятанными под угольно-черными, сросшимися на переносице кустистыми бровями, пылающими темным пламенем глазами и вопрошающе пророкотал тяжелым оперным басом: «Ну и чего дожидаемся? Извольте-с просьбочку-то поскорее излагать. Время-то мое чай не казенное-с».
Не на шутку озадаченный столь экстравагантным появлением и насмешливо-фамильярным обращением странного незнакомца Петр Ильич в полнейшем смятении пролепетал, с трудом шевеля застывшими губами: «А кем вы, собственно, — и тут же леденея от внезапной догадки, с кем привелось столкнуться, невольно сбиваясь на» ты«, едва слышно, закончил, — будешь?»
Однако обладавший отменно острым слухом господин уловил это изменение в обращении и живо на него отреагировал. Он гордо вскинул голову, с которой каким-то чудом, словно был к ней намертво приклеен, не слетел цилиндр и патетически воскликнул:
К середине ноября в столицу пришла настоящая зимняя стужа. День и ночь беснующийся ледяной ветер без разбора насквозь просвистывал и немудрящую, рыбьим мехом подбитую одежонку простолюдинов, и справные шинели состоятельных чиновников, прячущих зябнущие носы в пышных воротниках. А не замечающий до костей продирающего холода, словно обмишурившаяся на охоте гончая, без сна и отдыха метался по городу титулярный советник Сошальский, и все никак не мог напасть на след беглого каторжника, всего-то мельком виденного наяву, да раз привидевшегося во сне. Однако Петр Ильич, почему-то крепко-накрепко уверовал, что именно этот разбойник повинен в чудовищных убийствах, так встревоживших обер-полицмейстера. Но тот как сквозь землю провалился, как незадолго до него безвестно канул разбойничий главарь Давленый.
Исчерпав все возможности в реальности, в один из особо ненастных вечеров чиновник по особым поручениям в отчаянии надумал обратиться к миру ирреальному. Ближе к полуночи, настороженно прислушиваясь к злобному завыванию ледяного ветра, хаотично жонглирующего за окном еще никак не желающими лепиться к земле редкими сухими снежинками, плотно завернутый в теплый халат и надвинувший на глаза шерстяной колпак Петр Ильич, опустился на колени перед лампадой, теплившийся под большой, в потемневшем от времени серебряном окладе, иконой Николая Угодника. Но, стоило ему, осенив себя крестным знамением, беззвучно шевеля губами обратиться к суровому лику со своей мольбой, как огонек лампадки, без видимой причины, сначала ярко вспыхнул, а затем, с обреченным треском затрепетав, окутался сизым дымом, и в одночасье погас. Досадливо крякнув, и без того не особо крепкий в вере Сошальский, уже стыдясь своего порыва и потому не зажигая лампады заново, отправился почивать.
Толком так и не сумевший договориться с Богом и от того пребывающий в пресквернейшем расположении духа, уже задувший свечу и опустившийся на перину молодой человек, вдруг сиплым простуженным голосом в сердцах бросил в непроглядную стынь за черным, расписанным затейливым морозным узором окном: «Да хотя бы и с самим чертом сговорился, лишь бы до этого мерзавца поскорей добраться».
В этот раз сон к нему пришел на удивление скоро. Стоило лишь голове коснуться подушки, как, казалось, лишь мгновенье назад смеживший веки Петр Ильич оказался посреди пустынной дачной улочки, подметаемой ветром, от забора до забора вертящим вихри из опавшей листвы. Встревожено озираясь по сторонам и, в конце концов, высмотрев купола Смольного собора, белыми птицами плывущие в клочковатом сереньком небе над крышами одинаково нахохлившихся, до весны покинутых хозяевами домов, он понял, что находится где-то на правом берегу Невы в районе Охты.
Вдруг рядом с ним, заставив испуганно вздрогнуть, прямо из пустоты соткался неопределенного возраста господин, не по погоде облаченный лишь когда-то роскошного сукна, а ныне порядочно поношенный сюртук, из-под которого выглядывало не первой свежести белье. Его полосатые, не по моде узкие панталоны были заправлены в высокие, по самое колено, поцарапанные лаковые сапоги с косо сбитыми каблуками, тем не менее, украшенные огромными, затейливого плетения шпорами. Голову же ему покрывал новехонький, но явно большего, чем надо размера высокий цилиндр, непонятно на чем державшийся, и почему-то не слетавший на ветру. Подкрутив изрядно нафабренные усы и огладив клинышек редкой, здорово смахивающей на козлиную, бороденки, он, картинно опершись на трость с рукояткой в виде головы пуделя, вызывающе уставился на опешившего Сошальского глубоко запрятанными под угольно-черными, сросшимися на переносице кустистыми бровями, пылающими темным пламенем глазами и вопрошающе пророкотал тяжелым оперным басом: «Ну и чего дожидаемся? Извольте-с просьбочку-то поскорее излагать. Время-то мое чай не казенное-с».
Не на шутку озадаченный столь экстравагантным появлением и насмешливо-фамильярным обращением странного незнакомца Петр Ильич в полнейшем смятении пролепетал, с трудом шевеля застывшими губами: «А кем вы, собственно, — и тут же леденея от внезапной догадки, с кем привелось столкнуться, невольно сбиваясь на» ты«, едва слышно, закончил, — будешь?»
Однако обладавший отменно острым слухом господин уловил это изменение в обращении и живо на него отреагировал. Он гордо вскинул голову, с которой каким-то чудом, словно был к ней намертво приклеен, не слетел цилиндр и патетически воскликнул:
Страница 94 из 99
