Антропофаг

— И вечно так! Отчего же, отчего во все века во всей бесконечной вселенной, никто и никогда не называет меня на «вы», а вот так запросто тыкает как самому распоследнему неотесанному мужлану?! Может вы! — посланец преисподней намеренно ударил по этому «вы», — сударь, растолкуете мне этот парадокс?!

Еще мгновенье назад полыхающие глаза черта потухли и замутились, а по его смуглому, сожженному вечным загаром лицу потоком хлынули самые натуральные слезы. Он, роняя трость и сгибаясь, обеими ладонями ухватился за левую половину груди, натужно давя из себя:

— Уф, прям сердце зашлось. Того и гляди встанет.

Совершенно сбитый с толку разыгранным перед ним представлением, Петр Ильич подался было подхватить, казалось, окончательно сомлевшего господина, но тот, неуловимым движением подцепляя с земли трость, с громовым хохотом уже сам распрямился, от восторга приседая и звонко хлопая себя по ляжкам.

Тыча пальцем в оцепеневшего от колыхнувшегося внутри раскаленного гнева Сошальского, бестия, давясь и рыдая, теперь уже от смеха, задушено хрипел:

— Нет, вы только поглядите на него, поглядите… Ведь поверил… Истинно поверил… А еще надворный советник! Фу! И чему ж тебя попы в воскресной школе-то учили, олух? Запомни, медный лоб… Раз и навсегда запомни! У черта нет и не может быть сердца! Незачем оно ему!

Затем адский вестник провел по своему лицу ладонью, будто полотенцем стирая с него остатки слез, и вновь полыхнув глазами, довольно пророкотал:

— Вот уж повеселили, сударь, так повеселили. Лет двести так не смеялся. Так что нынче я добрый и желаньице ваше, так и быть, исполню.

Разгорячившийся, было, Петр Ильич, от всех этих метаморфоз, а особенно от внезапной покладистости черта, вдруг оробел, и с трудом управляясь с онемевшим языком, жалко пискнул:

— А мне-то что ж, за эту доброту кровью расписаться и душу бессмертную взамен отдать?

В ответ нечистый лишь добродушно усмехнулся и с откровенной ноткой укоризны заметил:

— Ну, что вы, сударь, право. Начитались глупых сочинений и полную дичь несете. За такую-то мелочь, и сразу душу? Она ж бессметная! — подчеркивая сказанное, он воздел в небо указательный палец, и лукаво подмигнув, добавил: — Жизнь-то ваша пока не кончается, чай сочтемся как-нибудь.

После этого черт резво развернулся, — Сошальскому почудилось, будто меж взметнувшимися фалдами его сюртука мелькнул и тут же пропал по-змеиному голый хвост, — и широким солдатским шагом направился в дальний, спускающийся к реке, конец улицы. Петр Ильич, как привязанный, поспешил за ним.

Бес уверенно привел полицейского к отдельно стоящей на самом откосе и судя по всему брошенной хозяевами после наводнения покосившейся халупе. Остановившись перед низенькой дверкой, он поскреб острым и длинным, больше походящим на звериный коготь, ногтем трухлявое дерево и заговорщески прошептал:

— Туточки… Туточки он, голубчик… Зайдем, глянем, али как?

Однако ответить молодой человек не успел. Стоило ему открыть рот, как вдруг с жутким грохотом разверзлись небеса, и он с отчаянным криком проснулся.

В запертую дверь, — а после того, как испарился Давленный, Сошальский распорядился установить английский замок и перед тем, как отойти ко сну непременно на все три оборота проворачивал тяжелый кованый ключ, — изо всей силы барабанили кулаками. Скатившись с кровати, впотьмах накинул халат и, не зажигая свечи, Петр Ильич кинулся к двери, пытаясь на ощупь найти головку ключа. С грехом пополам справившись с замком, он обнаружил на пороге полуодетую, в голос рыдающую хозяйку.

— Беда, Петр Ильич, беда! — надрывно причитала обычно тщательно следящая за собой дама, на сей раз ничуть не стесняющаяся нижнего белья, вызывающе выглядывающего из-под небрежно запахнутого пеньюара. — Лизонька моя пропала.

— Да вы, Аграфена Степановна, погодите так убиваться, — молодой человек первым делом принял свечу у заливающейся слезами женщины, пропустил ее в комнату, усадил в кресло и, наполнив стакан из стоящего на столе графина, заставил выпить. И лишь после того, как она, стуча зубами о стекло, в несколько приемов проглотила воду, продолжил: — А вот теперь, расскажите толком, что произошло.

Из бессвязного, то и дело перерываемого судорожными всхлипами, рассказа, полицейский, в конце концов, уяснил, что единственная дочь рано овдовевшей хозяйки дома, девятнадцатилетняя девица на выданье Лиза, воспользовавшись тем, что мать, почувствовав после обеда слабость, прилегла отдохнуть и крепко уснула, тайком улизнула к живущей за два квартала подружке. Сама же Аграфена Степановна, узнала об отсутствии дочери совершенно случайно. Незадолго до полуночи она проснулась, ощутив непонятное томление, и зачем-то решила заглянуть к Лизе, где с изумлением обнаружила пустую комнату с так и не разобранной постелью. А когда немедленно посланный по адресу подруги кучер, доложил, что девушка ушла из гостей домой, когда еще не было и восьми вечера, тут-то с ней и приключилась истерика.