Антропофаг

Дом, к которому черт во сне подвел титулярного советника, но куда тот, некстати разбуженный хозяйкой войти так и не успел, он нашел с ходу, мистическим образом ориентируясь в незнакомом месте и кромешной метельной тьме, будто при свете дня. Привязав к столбу покосившегося плетня коня, храпящего и роняющего после безумной скачки с губ белоснежную пену, Сошальский, на ходу выхватывая пистолеты и ощущая, как бешено колотиться готовое выскочить из груди сердце, кинулся к входной двери, из-под которой сочился едва различимый сквозь снежную круговерть жиденький свет. Каким-то задним умом понимая, что, невзирая на все усилия, безнадежно опоздал, полицейский с туманящий взгляд кровавой пеленой яростью, стократ усиленной безнадежным отчаянием, будто выпущенный из катапульты многопудовый каменный заряд врезался в не имеющуюся ни малейшего шанса устоять перед таким напором хлипкую дверь.

Уже на пороге вскинув оба пистолета, Петр Ильич вдруг прояснившимся, несмотря на судное, поистине адское освещение, происходившее в большей степени от жарко полыхающего очага, и лишь самую малость от оплывшего огарка дешевой сальной свечи, взглядом, ухватил сухого, ощутимо жилистого мужика, застывшего у шипящей на огне сковородки, а самое главное, подвешенное за ноги к низкому потолку избы обезглавленное женское тело с бордово сочащимися ранами вместо грудей. Жуткий, ни на что не похожий смрад, ударил в ноздри титулярного советника, на миг даже целиком перехватив дыхание.

Сколько длилась немая дуэль взглядов, Сошальский впоследствии так и не смог отчетливо припомнить, но, как ему тогда показалось — целую вечность. Однако, откровенно пренебрегая своим, казалось, откровенно безвыходным положением, первым порвал до крайнего предела натянутую струну молчания с поличным застигнутый на месте преступления изверг. Он, бесстрашно сверкнув глазами и ехидно искривив губы, демонстративно отправил в рот, оплывающий на кончике зажатого в его правой руке ножа бесформенный кусок мяса, неспешно прожевал, тяжело двигая челюстями, звучно сглотнул, после чего, раскинув руки по сторонам низко, в пояс поклонился со словами:

— Здравы будьте, ваше благородие. Премного благодарен, что тогда, на канале, от лютой смерти избавили, век помнить буду, — и уже распрямившись, продолжил: — Да не тушуйтесь, заходьте в избу, угоститесь, чем Бог… — тут он, поворачиваясь и упираясь взглядом в обезображенный труп за спиной, осознал нелепость упоминания Господа, как-то сконфуженно хихикнул и поспешно поправился: — впрочем, тут-то подлинно не Бог, а сам властитель преисподней Вельзевул, послал. Покудова девица свеженькая, уверяю, в лучших ресторациях подобного не испробуете. Доверьтесь знатоку на слово, вкус вышел отменный.

— Да ты! — захлебнулся в ответ, обомлевший от такой неприкрытого нахальства титулярный советник. — Да ты знаешь с кем?! Да я тебя в порошок! — проскрежетал он.

— Ведаю барин, — потемнел лицом вдруг переставший куражиться антропофаг. — Даже больше, чем ты чаешь, ведаю. А еще ведаю о том, что в левом твоем кармане вещица одна есть — крестик нательный серебряный. Крест сей, отлит из полтины лично мне его высокопревосходительством, покойным князем Багратионом за ратный подвиг жалованной, опосля цыганкой заговоренной, да на поле Бородинском французским осколком, что в мое сердце летел, рубленной. — Он тяжело, со свистом втянул в себя воздух и неожиданно взмолился: — Воротил бы ты мне его, ваше благородие. Тебе-то он вовсе ни к чему. Поверь на слово, окромя горя, ни черта не принесет. А мне же с ним не в пример легче помирать будет. Помилосердствуй, вороти.

И тут, Петр Ильич, обмерев, впрямь припомнил, что в последний миг перед выходом из комнаты по внезапной, ничем не объяснимой прихоти, действительно сунул в карман, бесцельно валявшийся на ночной столике трофей, прихваченный в разбойничьем вертепе. Он, не понимая, с какой стороны ожидать подвоха, уперся подозрительным взглядом в застывшего в ожидании изувера, но, словно ведомый чужой волей, вместо того, чтобы без лишних антимоний всадить в того пулю, покорно сунул стискиваемый левой ладонью пистолет в голенище, опустил руку в карман, нащупав по-живому теплое распятие и, извлекши его на свет, резким кистевым движением швырнул мужику. Тот же, подскочив на манер цирковой собачонки, ловко подхватил презент на лету и жадно прижал к нему губам. Потом, приговаривая: «Возвернулся-таки, возвернулся… А я завсегда веровал, что возвернешься… Мы ж с тобой друг к другу мясом приросли… Нам порознь никак невозможно»… — лихо, не выпуская из рук ножа, связал оборванный шнурок и, впопыхах роняя шапку, до того покрывающую уродливое сине-черное клеймо на лбу, продел голову в петлю и пристроил умиленно поглаживаемый пальцами крест на груди, прямо поверх одежды.