Антропофаг

Поздний час вкупе с разыгравшейся не на шутку метелью сыграли на руку антропофагу, без особых препятствий и лишних встреч добравшемуся до своего лежбища. Уже под защитой потемневших от времени и непогоды стен, Ефим, без особых церемоний скинув жертву на утоптанную до каменной твердости землю пола, и без сил упал на скамейку, где не менее четверти часа восстанавливал дыхание и блаженно остывал после бешеной гонки по городским улицам. И лишь когда у него перестало мерзко свербеть в передних зубах и будто грубым наждаком нестерпимо драть горло, в котором постепенно растворился сладковатый привкус крови, он, с тяжким вздохом поднявшись с лавки, принялся освобождать добычу от матерчатого, больше смахивающего могильный саван, кокона. К глубочайшему разочарованию Ефима, в конце концов, оказалось, что первое, само собой пришедшее на ум сравнение оказалось пророческим.

Не желая верить в случившееся, он по всякому прикладывал пальцы к шее неподвижно распластавшейся молодухи, однако так и не сумел нащупать даже намека на живое биение крови в жилах. Жесточайшее разочарование нестерпимым жаром ударило людоеду в голову. Получалось, что Ефим в горячке не рассчитал свои силы, и теперь ему, коли он желал хоть сколько-то сберечь гастрономические качества мяса, предстояло полночи корпеть над разделкой покойницы.

Отчаянно чертыхаясь и не стесняясь в выражениях проклиная собственную глупость, Ефим, скинув армяк, запалил очаг и, закатав по локоть рукава, принялся освобождать от одежды мертвое тело. Небрежно отшвырнув в дальний угол содранное с молодухи облачение, он пристроил голову обнаженного, еще не успевшего закоченеть, а потому легко принимающего нужную форму трупа на загодя подготовленной колоде. Припоминая не такую уж и давнюю пору своего палачества, утробно ухнув, одним махом отсек гулко бухнувшую о дно корыта голову. Не теряя ни мгновенья, людоед захлестнул веревочной петлей лодыжки обезглавленной мертвячки и подвесил ее вверх ногами, подцепив за потолочный крюк.

Промокнув рукавом выступившую на лбу испарину, антропофаг взял со стола кружку и, подставив под вяло струящуюся из обрубка шеи кровь, терпеливо дождался, пока она наполниться на три четверти. Затем с наслаждением, смакуя каждый глоток, принялся неспешно цедить свежую, еще не успевшую остыть кровь. Покатившаяся внутрь теплая солоноватая жидкость привычно взбодрила его, вместе с приливом силы заставив голодно забурчать живот, недвусмысленно потребовавшим доброй порции свежей человечины.

Отставив в сторону до капли опорожненную посудину, напоследок слизнув с выщербленного края бордовые натеки, Ефим еще раз на оселке подправил и без того бритвенно острый тесак, которым легко, как растопленное масло рассекая податливую, чуть слышно хрустящую плоть, отделил обе груди убитой. Тут же на столе, звонко стуча по дереву лезвием и щедро добавляя новые раны к бесчисленным зарубкам на просаленной до черноты столешнице, грубо искромсал обрезь на окровавленные шматки, сбросив их на раскаленную, плотоядно заскворчавшую сковородку.

С наслаждением втянув поднимающиеся над адским жарким горячие испарения, он щедро сыпанул в него соли и специй, тщательно помешал, чтобы не пригорало и уже, было, наколол на кончик ножа первый кусочек, как халупу до самого основания потряс пушечной громкости удар. Будто выбитая взрывной волной входная дверь влетела внутрь, лишь считанные вершки не достав до носков сапог опешившего Ефима, так и застывшего с поднятым вверх куском жареного человечьего мяса, обильно текущим по лезвию и черенку ножа обжигающим жиром. А на пороге, из облака густого морозного пара протаял весьма решительно настроенный молодой человек, точно идущий на абордаж флибустьер вооруженный сразу двумя пистолетами в обеих руках, черные зрачки стволов которых были направлены антропофагу аккурат в середку клейменого лба…

Отослав с нарочным депешу, тем самым будто бы исполнив строгую инструкцию обер-полицмейстера не принимать никаких решительных мер по поимке разыскиваемого злодея без предварительного уведомления и получения поддержки, Петр Ильич, резво вскочив в седло, с места в карьер, со звонким железным цоканьем по булыжной мостовой и искрами из-под копыт, галопом полетел по пустынному ночному городу. В его голове, словно выжженный каленым железом, пылал план местности с конечной, нужной ему точкой в одном из пустынных в это время года дачных поселков правобережной Охты.