Балерина

Я не знаю, сколько это продолжалось… Но, вдруг, моим губам перестало быть больно; я ощутил, что холодной бронзы передо мной больше нет. Я обнимал за шею теплое податливое тело. Безжизненные железные глаза передо мной, вдруг, затрепетали веками, и открылись. В итоге, — на меня смотрели два огромных, наполненных слезами глаза, и трепетали, переполненные чувством. Я ощутил, как сначала одна, а потом другая бронзовая рука отпустила край балетной пачки, и обняла меня в ответ. Мертвые улыбающиеся губы, вдруг вздохнули, и ответили мне теплым поцелуем, слегка укусив за краешек верхней губы…

Дальше все превратилось в белую темную вьюгу, и сознание мое опять покинуло тело.

Следующий островок реальности обнаружился в лесу, — далеко за кладбищем. Горели костры, повсюду были кибитки цыган, звучала зажигательная мелодия, исполняемая на струнных; мелькали яркие юбки цыганок, развевающиеся в танце. И еще — Марсик, сидящий, прислонившись спиной к сосне, — на островке подтаявщего от костра снега, с закатанным по локоть рукавом свитера грубой вязки, втыкающим себе в кубитальную вену самодельный цыганский нож.

И, ну до чего же странно, в центре этой безумной пляски — юная чернокосая цыганка, которая придерживала край юбки, и в конце кружащегося безумия, когда затихал звон струн, делающая совершенно не свойственный ромалам книксен, опустив головку долу, с загадочной и кроткой улыбкой.

Через месяц я стал узнавать родных, которые испуганно подходили ко мне с уколами и компрессами; воспалению легких не удалось уволочь меня на тот свет.

В ТрактирЪ'е я больше никогда не был, — хотя мне известно, что он существует и поныне; кто хочет, — обращайтесь, я расскажу, как его найти.

p. Марсик приходил ко мне; правда после заката солнца; он позвонил в диктофон под дверью входа в подъезд. Я в это время лежал в горячке воспаления легких; ответила родня. Марсик застеснялся, и утащил свои берцы обратно — на кладбище. С тех пор я его не видел и не слышал.