Балка

Так потихоньку мы добрались до пыльника. Не люблю это место. Всё серое, всё — мёртвое. Безнадёжно сухое. Задень ветку — взлетит облако праха. Тронь бесцветного мотылька — осыплется тленом. И всё здесь обращается в труху. Всё когда-то кем-то забыто и заброшено.

Она бесшумно ступала прямо передо мной. Даже её толстокожесть пробрало здешнее безмолвие. Взлетал из-под ног невесомый пепел, оседал сединой на волосах. И мы бы выбрались спокойно, но она расчихалась. Я уловил краем глаза какое-то движение. Чёрное мелькнуло на сером. Быстро повернулся в ту сторону — никого. И вновь на грани восприятия неприятное шевеление теней. А глянешь — всё спокойно. Мне стало неуютно. А я не привык укрощать свои слабости. После разберусь, кто это здесь завёлся и чего ему надо. Вперёд! Я взвыл погромче. Моя послушная девочка подпрыгнула и наподдала что есть духу. Молодец. Я припустил за ней. По обочине, больше не скрываясь, гнали нас безликие сгустки темноты. От них волнами наплывал голод. Что ж, в этом я их понимал. Мы все здесь хотим есть.

Успели. Вылетели к речушке на сочную прибрежную зелень. И те — незаметные — отступили на границу своих владений.

Моя добыча вытерла лоб и двинулась вниз по течению. Я с удовольствием прятался в камышах. Тут и бык без труда затаится. Солнышко припекало, близился полдень, парило невыносимо. Не пора ли передохнуть, родная? Нет, не услышала. Ну что ж, идём.

Вода разливалась всё шире, дно мельчало, и вот мы чавкаем по топкому берегу, и лишь где-то посередине русла журчит тоненькая струйка. Я удовлетворённо смотрю на когда-то белые кроссовки. И тут же брезгливо морщусь, вытаскивая из жижи собственные ноги. С каждым разом это всё тяжелее. Наконец моя девочка загрузла до бёдер и уже не смогла вырваться. Я притормозил и, как очнулся, огляделся вокруг. Жидкая грязь от склона до склона. Высохшие камыши. Солнце выжигает мозги. От «окошек» с водой поднимаются подозрительные испарения. И на скрюченном дереве по левую руку — терпеливые птицы. Спокойно смотрят, как бестолково дёргается обречённая девчонка. Я сдал назад — благо я ещё мог — и кое-как догрёб до берега.

Полдень всё не кончался. Солнце висело точно в зените и не собиралось сдвигаться. Любопытно. Раньше шуток со временем у нас не было. Я всю голову поломал, думая, как барышню вытянуть. Ни верёвки, ни палки. Верхний слой болота схватился тонкой коркой. Моя глупышка, обессилев, потеряла сознание. Птицы заинтересовано встрепенулись. Что-то дрогнуло в мире. Я ощутил под спёкшимся настом бездну. Было дно, а стала бездна. Вот она нежно, не спеша потянула девушку вниз. Падальщики слетели с ветвей и боком начали подбираться к жертве. Они успеют до костей ободрать мясо, пока она будет медленно погружаться. Моя! Не намного я тяжелее этих пернатых. Я легко побежал по корке. Она мягко проседала, колыхалась под голыми пятками, пульпа волнами расходилась в стороны. Бездна жадно раскрывала рот на каждый мой шаг и припадала губами к тонкой плёнке с той стороны. Риск пьянил, и я гордо фыркнул — правильно! Целуй мои следы!

К обморочному телу подползал, распластавшись, растёкшись по ненадёжной опоре. Крылатые начали было возмущаться, но я показал им зубы. Драться, да и просто резко двигаться, здесь — смертельно, но уж я постараюсь и утяну с собой в зыбь того, кто нападёт первым. Они это поняли. Отступили. Я ухватил свою добычу за шкирку зубами и потащил. Злобный клёкот не умолкал над головой, но не было времени глянуть, что там творится наверху. Медленно, мучительно я пятился задом и волок безвольную ношу. Пережидал особо сильные колебания. Пару раз лапа прорывала наст и я, обмирая от страха, каракатился в сторону. Так, зигзагами добрались до твёрдой земли. Я бросил девчонку и рухнул рядом. Мышцы мелко подрагивали от напряжения. Беспощадно жарило с неба. Я облегчённо выдохнул, и вновь что-то сдвинулось в мире. Бездна ушла. Просто обмелевшая речка. Птицы резко заткнулись и дружно улетели на восток. Моя загадка зашевелилась. Что ж, пора прятаться. Я лизнул её ключицу. Солоноватый привкус пота, крупинки песка перекатились под языком. Всё. Исчезаю.

Подобрав ватные руки и ноги, села. Очумело повела глазами, шатаясь встала и, оскальзываясь на склоне, пошла дальше. Ни ума, ни силы, но чужое упрямство я уважаю. Я облизнулся, вспомнив гладкую косточку под загоревшей кожей.

Предательская топь сменилась вонючей стоячей водой. Эге. Да мы зашли в самую глушь. Я занервничал. Тут и я мало что значу. Унести отсюда ноги — за счастье. Но неутолённое любопытство гнало за безумной девчонкой. А я не привык укрощать свои слабости.