Бандитская солянка

— Мы молчим, когда мотаемся на Хоммерберген каждые два месяца! У Криля семья за Комохи, у Блю сёстры на Силве! Почему нам нельзя?!

— Я не могу, пойми, — по-прежнему жёстко, хоть и тихо, отрезает Ло. — В этом месяце ты мне нужен.

— Тогда я сам уйду! — почти надрывно кричит Шатти, приобнимая Терезу: та всхлипывает, утираясь спутанными прядями и прижимаясь щекой к жёсткому воротнику. — Из-за меня моя женщина уже плачет! И сапоги мои забирай!

Ло молчит несколько секунд — на худых обветренных скулах жёстко проступают желваки — и со вздохом трёт татуированными пальцами небритый подбородок.

— Месяц. Я найму Терезу на месяц, и ни днём больше. Квартирмейстер выпишет ей договор и даст всё, что полагается.

— Капитан, вы не шутите? — Шатти, от растерянности забыв о привычном обращении «ты», недоверчиво смотрит ему в глаза. — Кодекс же…

Тёмно-зелёный и светло-серый взгляды схлёстываются, как два закалённых клинка.

— Кодекс лишь даёт указания, Шатти. Кроме того, я не выношу женских слёз. Тико, запишешь её на третий отсек.

— Кэптен, но я же живу в первом!

— Знаю. Именно поэтому запишу Терезу на третий.

— Будь человеком, ко мне жена приехала!

— Тогда у вас есть время до захода солнца.

— Капитан-дурацкая-фамилия что-то задумал, — доверительно шепчет Шатти, утомлённо отстраняясь и отирая влажный лоб тыльной стороной ладони. — Через неделю-две будем за Костяным хребтом.

— По крайней мере, он сказал «месяц, ни днём больше», — почти с сожалением вздыхает Тереза, сладко потягиваясь, и, неловко поднявшись с импровизированного покрывала, идёт к мелководью — умываться; Шатти, наполовину застегнув ремни, рассеянно крутит в пальцах разорванный ворот формы — надо бы попросить зашить, а по загорелым локтям Терезы стекает липкая солёная вода, и в сбившихся в лохмы мокрых волосах блестят просвеченные закатом лилово-золотистые капли. — Меня же Кристе в лицо не признает, когда я вернусь.

— Она с твоими родителями?

— Где ж ещё! Мама мелкую обожает.

— А меня гоняла. — Пират обиженно морщит нос. — Я же честно наловил рыбы и отбил тебя у Томмена!

— А кто сломал ему два ребра, а мне — помолвку? Кто забрал мою невинность на южном побережье? Вдобавок ты контрабандист без гроша и далеко не первый красавец, ещё и рыжий — моей матери достаточно!

— Не рыжий, а огненный! И ничего я не нищий, будет врать-то! — подбоченивается Шатти, расправляя жилистые плечи. — У меня две доли в добыче, страховка и кожаная обувь. Да вдобавок я вполне хорош собой, не ври!

— Худой, лохматый и рыжий-бесстыжий, нос сломан и глаза как у лягушки? — Тереза хохочет, уперев кулаки в крутые бёдра. — Если ты красавец, то я мать морского бога.

— Будто ты была против!

Тереза щурится и, насвистывая, беспечно расплывается в улыбке.

— Пожалуй, нет.

— Сколько же ты добиралась-то, Тереза?

— Шестьдесят дней. — Рыбачка что-то считает на пальцах и огорчённо присвистывает. — Или больше? Может, лишь море знает. Сбилась. Где пряталась в трюме, где просилась — много как…

— Чудо, что ты вообще добралась. Женщине в море небезопасно.

— Повезло, — поводит Тереза голыми смуглыми плечами, вытряхивая песок из разбитого сапога. — Встретила одного старика, силезийского китобоя, нам было по пути, — вёз жир на своей барже. Язык не заплетал, а по-общему знал слов тридцать или меньше, зато знал, как называются деньги. Вот и сговорились. Где на пальцах, где словами. — Рыбачка прыскает смехом, блестя зубами и белками чёрных глаз. — Так и не разобрала, как его звали, видит Янви-рыба! Хенхаммо? Хумаммо?

— Звали, Терри? — Шатти щурится на золотящуюся под закатом водную рябь горизонта и закрывает глаза. — Он умер?

Тереза бросает попытки застегнуть отсыревший ремень на потёртых рыбацких штанах и, обняв колени, утыкается лбом в жилистые локти, зарывшись в ворох спутанных смоляных кудрей.

— Наёмники застрелили на Водоразделе. Жалко. Старик был добрый. Чёрный, как островитянин с Упсаллы. Сначала ругался по-своему, потом угощал солёными мослами, всё болтал, что я похожа на его внучку, рассказывал про неё. Отдал мне своё одеяло.

— Много же тебе пришлось…

— Баржу, хвала подводному богу, дозорные успели отбить. Только я побоялась говорить, как меня по-настоящему зовут. Мало ли, вдруг про меня уже где-то знали. Соврала братьям Дозора, что я внучка силезийца, назвалась её именем. — Тереза грустно улыбается. — Икхакко…

Шатти хрипловато смеётся, жарко загребая её в перемазанные песком солёные обжимки, и сочно целует, заваливая на себя звонко-смуглую тяжесть.

— Я люблю тебя.

— Спасибо, — шепчет на ухо Тереза, улыбаясь уже без тоски и сморщив курносый нос, и льнёт к нему ещё крепче, и ластится, ловко залезая пальцами под полуспущенный поясной ремень котельной формы, и прижимается губами к поджившему шраму над ключицей. — Хочу ещё, Шатти… Я так по тебе соскучилась…

Рыжий пират, еле слышно постанывая, зарывается в тяжёлые чёрные кудри и с полузабытым наслаждением вдыхает кисловато-сладкий, одновременно терпкий и приятный запах молодого женского тела.

— Расскажи мне про нашего ребёнка, Тереза.