Башня

Тому было все равно. Толчок вбил его макушкой в изголовье — стук вышел глухой, деревянный, а вот стон — рваный, задыхающийся. Айтир медленно подался назад, и Ильмаре потянулся следом, словно отпускать не хотел, руки подломились, и он все-таки припал грудью к одеялу. И на следующий толчок почти зарычал, комкая колючую ткань в кулаках и выгибая спину. Он чувствовал, как на бедрах мертвой хваткой стискиваются пальцы, но это только заводило, и еще больше, хоть и казалось, что дальше некуда, — легкие касания длиннющих волос к спине.

Первые медленные, плавные движения Ильмаре еще вытерпел, потом рявкнул:

— Сильнее, я же не! — и снова задохнулся, сорвался на вой: Айтир нашел правильный угол, да еще и двинулся резко, почти вбился в него. И больше ничего членораздельного не сказал, даже желай бы этого. Только незачем было.

Отпустить, перестать или хотя бы замедлиться было невозможно, хотелось, чтобы это вообще никогда не прекращалось, и Айтир ударял и ударял бедрами, все жестче и быстрее, как того требовало сорвавшееся с привязи тело. Какой там думать или слушать… Он подался назад, упираясь в постель, дернул Ильмаре на себя, на колени, вцепился зубами ему в плечо, потому что больше было нечем, руки заняты. И только вскидывал бедра, вбиваясь в него все более частыми рывками. Чувствуя подступающий финал, глухо застонал, сжимая зубы с такой силой, что прокусил кожу, и во рту стало солоно от крови. И это почему-то стало последней каплей, он вскинулся, опять повалив Ильмаре лицом в кровать, упал сверху, буквально вколотился в него всем телом. Замер, сжав худые бока до боли в руках — и разом обмяк, придавливая своим весом.

Ильмаре замер под ним, только вздрагивал крупно; его будто жгло раскаленным железом всего целиком, заполнило и накрыло чужим удовольствием так сильно и остро, что показалось: на пару вздохов потерял создание. Настолько сильно Айтир заполнил все вокруг, вдавливая и в себя, и в кровать. Кончил он ещё в тот момент, когда Айтир вцепился ему в плечо — кровь потекла по плечу, а затем потекло и по бёдрам. По ощущениям, ниже пояса все было липко, мокро и ужасно жарко. И ужасно хорошо. А ведь он даже не прикасался к себе, лишь иногда почти болезненно проезжался по жесткому одеялу…

Кое-как заставив себя повернуть голову, Ильмаре тихо вздохнул, сдувая с носа длинную белую прядь:

— Не слезай только.

— А? В смысле? — вяло удивился Айтир.

Ильмаре ещё тише, чем говорил, фыркнул и, выдержав длинную паузу, ответил:

— Ты замечательный. Лежи, говорю.

Тяжесть чужого остывающего тела наводила такой морок, что он и сам, при всем честном старании, не смог бы вылезти из-под Айтира.

Валялись они так долго, успело и дыхание в норму прийти, и сердца перестать колотиться. Но в конце концов встать Айтир все-таки встал. Из подступающей дремы выдернули сразу две вещи. Во-первых, жажда: пить хотелось невероятно. Во-вторых, как ни странно, доставляло неудобство обострившееся осязание. Ощущать стягивающие кожу пот и липкое семя было неприятно. Поначалу-то смазалось, не раздражало, но разгоряченные тела остыли — и почувствовалось, еще как.

Выхлебав половину фляги — руки сами нашарили её среди сброшенной одежды, — он отдал оставшееся Ильмаре и, недолго думая, заглянул в сундук у кровати. Там ожидаемо обнаружилась и пара рубах, которые Айтир разорвал на лоскуты, не слишком терзаясь совестью по поводу имущества покойного жизнетворца. Башню по любому разрушать, так что тряпки хоть последний раз делу послужат.

Вода стояла в бочонке под столом, пить её они не решились, но вот смочить тряпки она вполне сошла. Обтершись, Айтир вернулся к раскинувшемуся на кровати Ильмаре, обтер и его, ворочая абсолютно бесстыдно. Только укус на плече протирать не стал, потеки крови немного смыл и все. Отбросив ненужную тряпку, он сел рядом и наклонился, пройдясь по укусу языком. Почему-то оставленная собственными зубами рана вызывала именно такое желание: зализать, трогая и трогая кончиком языка разорванную кожу, зная, что больно, но не в силах устоять перед соблазном. На краю сознания билась мысль, что это не лучшая идея, что подобные укусы — самые паршивые, рана потом и воспалиться может, но вместо этого Айтир поднял голову, облизываясь, и заметил:

— Если сейчас не залечишь — шрам останется.

Хотелось, чтобы остался. Хоть какое-то зрительно подтверждение, что этот день был, что случившееся между ними не приснилось и не привиделось в бреду. Но выбирать Ильмаре. А он пока мог только оглаживать, даже не лаская — запоминая, какой на ощупь, как воспринимается сейчас.