Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
28 мин, 4 сек 411
В пыльный чемоданчик Варя сложила только самое необходимое: платье, белье и фотографию родителей. Шагая по лестнице, она останавливается и гладит перила, потом обводит прощальным взглядом статуи на площадках и лепнину. Дом еще помнит шуршание платьев и низкие голоса офицеров, приятную, не маршевую музыку и блеск драгоценностей. Теперь все утонченное, красивое и светлое растоптано, превращено в единую серую безликость.
Не выделяться. Не думать иначе. Быть как все. Делиться. Жертвовать собой.
Варя, с трудом шагая по густому, рассыпчатому снегу, поглядывает на часы. Время еще есть — быть может, зайти и попрощаться с Березиным? В это время у него обычно сидят Молчанов и Крутиков — попрощается и с ними. Что только сказать, если спросят? Скажет, что — за Володей, а остальное неважно.
Поймут ли? Или возненавидят? А может, убьют ее. Соседи ее — Розовы — по разным сторонам разошлись, кто с винтовкой, кто с наганом. Отец и сын…
Реальность все большим потоком обрушивается на нее, и теперь уже спрятаться от нее невозможно.
Придется решаться. И открывать глаза.
Варя настойчиво стучит в давно не крашеную дверь, а потом наудачу легонько толкает ее. Ботинок вступает в липкие пятна на полу, и в нос ударяет страшный запах свежей крови. Едва дыша, Варя проходит прихожую и останавливается на пороге залы.
За столом сидит Паша. Лицо его, белое с синюшными губами, обращено ко входу. Из простреленной головы течет слабая струйка крови. Рядом с ним на кожаном диване навзничь лежит Крутиков с широко распахнутыми глазами. На его рубашке в нескольких местах алеют красные пятна. У темно-коричневого буфета, у стены полусидит Молчанов, зажав в руке револьвер, вместо лица у него — кровавое месиво. Раздавленные очки валяются на полу.
Издав горлом клокочущие звуки ужаса, Варя разворачивается и, с трудом возвратившись в прихожую, опирается рукой о стену, сдерживая тошноту.
За что? Зачем?
Задыхаясь, она выходит на улицу и зачем-то оборачивается. На снегу за ней остаются едва заметные бледно-красные следы. Варя отчаянно вытирает ботинки о снег, снова и снова, с яростным остервенением — а потом бежит, спотыкаясь и падая, через сугробы, к вокзалу. Когда сил уже не остается, она вытирает лицо ладонью и с усилием заставляет себя передвигать ватные ноги.
Невский — не узнать. Как давно она здесь не была! Дома и особняки все еще стоят, многие — с выбитыми окнами и заколоченными дверьми. Такие дома уже не нужны, как и люди, жившие в них. Слишком красиво! Недостаточно грубо! Недостаточно безлико! Замазать краской сейчас же!
Сколько людей! И каждый куда-то спешит. Варя старается быть неприметной, но потом успокаивается: в такой толпе — разве заметят? Она словно мушка в рое точно таких же мушек. Ведь к этому стремятся большевики. Все едины! Наверное, скоро изобретут одинаковые маски…
Если пришли за Пашей, значит, за ней придут завтра. Или послезавтра. Который день уже листовки призывают выдавать контрреволюционеров и сочувствующих царскому режиму. Варя вглядывается в окружающие ее лица — словно воздушные шарики. Дунет ветер — улетят. Но какие у них мрачные, горящие темной ненавистью глаза. Растоптать! Уничтожить! Выжечь огнем!
— Кто остановит это помешательство? — шепчет Варя, проталкиваясь сквозь толпу к входу на Николаевский вокзал. — Володенька, Володя, скорее бы тебя увидеть! Скорее бы к тебе!
Разве может человек убивать тех, кто родился с ним на одной земле?
Отойдя в сторонку, некоторое время Варя тяжело дышит, отдыхая, но крепко держит саквояж. Перед глазами у нее еще стоят образы расстрелянных друзей — и расстрелянного прошлого.
Паша, собираясь уезжать на Дон, был непоколебим: революция долго не продержится. Продержится! Варя видит это в лицах. Добровольческая армия не выдержит яростного натиска этих обезумевших диких зверей. За Россию можно сражаться и умереть, можно уехать и помнить, но вернуть — невозможно.
В толпе мелькает рослая фигура Володи, и любовь болью отзывается в Варином сердце. Если и жить — так ради любви. Она одна может спасти всех, так, кажется, Федор Михайлович говорил…
— Ты пришла, — говорит Володя взволнованно и целует ее замерзшую руку. — Что случилось?
Варя вдруг понимает, что по щекам текут горячие едкие слезы.
— Пашу убили. Березина. И его однокурсников, — Варя беззвучно всхлипывает, глядя в серые Володины глаза. — Ведь никто не знал, кто они. У Паши поддельные документы были — на всякий случай, еще сразу, как император отрекся, и семья уехала на юг.
Володя хмурится, но в его лице сожаления нет.
— Я говорил тебе, что оставаться здесь нельзя. Мне дали место на заводе и комнату в общей квартире. Вот только в Москве. Но ведь и лучше — город большой, кто к нам приглядываться будет?
— В Москве? — Варя смотрит на него непонимающе и вдруг смертельно бледнеет. — Новый человек… Новый человек — как новый вид. Безжалостный, бесчувственный, безбожный. Зачем, Володя?
Его лицо не меняется, только в глазах появляются холодные огоньки.
Не выделяться. Не думать иначе. Быть как все. Делиться. Жертвовать собой.
Варя, с трудом шагая по густому, рассыпчатому снегу, поглядывает на часы. Время еще есть — быть может, зайти и попрощаться с Березиным? В это время у него обычно сидят Молчанов и Крутиков — попрощается и с ними. Что только сказать, если спросят? Скажет, что — за Володей, а остальное неважно.
Поймут ли? Или возненавидят? А может, убьют ее. Соседи ее — Розовы — по разным сторонам разошлись, кто с винтовкой, кто с наганом. Отец и сын…
Реальность все большим потоком обрушивается на нее, и теперь уже спрятаться от нее невозможно.
Придется решаться. И открывать глаза.
Варя настойчиво стучит в давно не крашеную дверь, а потом наудачу легонько толкает ее. Ботинок вступает в липкие пятна на полу, и в нос ударяет страшный запах свежей крови. Едва дыша, Варя проходит прихожую и останавливается на пороге залы.
За столом сидит Паша. Лицо его, белое с синюшными губами, обращено ко входу. Из простреленной головы течет слабая струйка крови. Рядом с ним на кожаном диване навзничь лежит Крутиков с широко распахнутыми глазами. На его рубашке в нескольких местах алеют красные пятна. У темно-коричневого буфета, у стены полусидит Молчанов, зажав в руке револьвер, вместо лица у него — кровавое месиво. Раздавленные очки валяются на полу.
Издав горлом клокочущие звуки ужаса, Варя разворачивается и, с трудом возвратившись в прихожую, опирается рукой о стену, сдерживая тошноту.
За что? Зачем?
Задыхаясь, она выходит на улицу и зачем-то оборачивается. На снегу за ней остаются едва заметные бледно-красные следы. Варя отчаянно вытирает ботинки о снег, снова и снова, с яростным остервенением — а потом бежит, спотыкаясь и падая, через сугробы, к вокзалу. Когда сил уже не остается, она вытирает лицо ладонью и с усилием заставляет себя передвигать ватные ноги.
Невский — не узнать. Как давно она здесь не была! Дома и особняки все еще стоят, многие — с выбитыми окнами и заколоченными дверьми. Такие дома уже не нужны, как и люди, жившие в них. Слишком красиво! Недостаточно грубо! Недостаточно безлико! Замазать краской сейчас же!
Сколько людей! И каждый куда-то спешит. Варя старается быть неприметной, но потом успокаивается: в такой толпе — разве заметят? Она словно мушка в рое точно таких же мушек. Ведь к этому стремятся большевики. Все едины! Наверное, скоро изобретут одинаковые маски…
Если пришли за Пашей, значит, за ней придут завтра. Или послезавтра. Который день уже листовки призывают выдавать контрреволюционеров и сочувствующих царскому режиму. Варя вглядывается в окружающие ее лица — словно воздушные шарики. Дунет ветер — улетят. Но какие у них мрачные, горящие темной ненавистью глаза. Растоптать! Уничтожить! Выжечь огнем!
— Кто остановит это помешательство? — шепчет Варя, проталкиваясь сквозь толпу к входу на Николаевский вокзал. — Володенька, Володя, скорее бы тебя увидеть! Скорее бы к тебе!
Разве может человек убивать тех, кто родился с ним на одной земле?
Отойдя в сторонку, некоторое время Варя тяжело дышит, отдыхая, но крепко держит саквояж. Перед глазами у нее еще стоят образы расстрелянных друзей — и расстрелянного прошлого.
Паша, собираясь уезжать на Дон, был непоколебим: революция долго не продержится. Продержится! Варя видит это в лицах. Добровольческая армия не выдержит яростного натиска этих обезумевших диких зверей. За Россию можно сражаться и умереть, можно уехать и помнить, но вернуть — невозможно.
В толпе мелькает рослая фигура Володи, и любовь болью отзывается в Варином сердце. Если и жить — так ради любви. Она одна может спасти всех, так, кажется, Федор Михайлович говорил…
— Ты пришла, — говорит Володя взволнованно и целует ее замерзшую руку. — Что случилось?
Варя вдруг понимает, что по щекам текут горячие едкие слезы.
— Пашу убили. Березина. И его однокурсников, — Варя беззвучно всхлипывает, глядя в серые Володины глаза. — Ведь никто не знал, кто они. У Паши поддельные документы были — на всякий случай, еще сразу, как император отрекся, и семья уехала на юг.
Володя хмурится, но в его лице сожаления нет.
— Я говорил тебе, что оставаться здесь нельзя. Мне дали место на заводе и комнату в общей квартире. Вот только в Москве. Но ведь и лучше — город большой, кто к нам приглядываться будет?
— В Москве? — Варя смотрит на него непонимающе и вдруг смертельно бледнеет. — Новый человек… Новый человек — как новый вид. Безжалостный, бесчувственный, безбожный. Зачем, Володя?
Его лицо не меняется, только в глазах появляются холодные огоньки.
Страница 7 из 8
