— Верни… верни меня в мою могилу… Унылые глаза смотрели мимо — словно говорящего здесь не было. Что пытался он углядеть в шевелящихся тенях уличной электрической ночи? Забытые цвета? Забытое тепло? Такую вожделенную, такую недоступную теперь жизнь?
14 мин, 46 сек 17473
Пробираясь через закоулки, перегороженные где попало деревянными заборами, Мефисто почувствовал, что кто-то преследует его. Хотя он со своим кошачьим зрением не видел поблизости никого, нутро ощущало опасность. Мефисто доверял своему нутряному чутью — оно не раз спасало его от гибели. Стремительно нырнув за какой-то кирпичный выступ, Мефисто приготовил нож и стал ждать. Кто бы ни прошёл мимо, он не обратил бы на Мефисто ни малейшего внимания — тот превратился в уличную темноту.
Минут через десять в проулок, освещаемый лишь луной да дохлой уличной лампочкой, выполз странный хмырь. С виду обычный оборванец — всклокоченные длинные патлы, грязное пальто… Но Мефисто сразу просёк нечто жуткое в этой унылой фигуре. Какой-то неприятный потусторонний мандраж… Оборванец медленно приближался к выступу, за которым стоял Мефисто. Когда он подошёл совсем близко, Мефисто шагнул навстречу… Обоюдоострый клинок вонзился оборванцу в селезёнку. Нож успел ударить, но не успел выпустить жертве потроха — обжигающе ледяная рука ухватила Мефисто за яйца, жестоко выкрутила их и рванула кверху. Вопль разлетелся в сыром безветрии. Парализованный неожиданной болью, Мефисто увидел извивающуюся красноглазую змею, над которой трепыхалась бабочка. А ещё он успел почувствовать несколько сильных, острых ударов, разорвавших грудь; и услышать нежный женский смех. Затем он умер.
— Итак, вижу, ты принёс… Твёрдый кусок плоти, совсем недавно разгонявший буйную кровь по венам, погрузился в холод магического бальзама. В вязком зелёном холоде сердце убийцы обретёт силу второй жизни. Жизни, необходимой для воссоединения с Великой Богиней. Священная белизна бархата, которым обёрнуто злое сердце, очистит дар от последних бактерий человеческого духа. От жадных коричневых эгомикробов, чудом не смытых сияющей волной смерти.
Теперь у меня есть два из трёх предназначенных бесконечной Тлазолтеотл даров. Половые органы блудницы — ворота жизни, центр непрекращающегося обновления… Сердце убийцы — источник творческого начала и кровавой воли… Не хватает третьего сокровенного дара. Но грядущей ночью и он будет у меня.
— У меня ещё есть белый бархат для тебя, дружище… Воскресший молча смотрел, как руки мои двигаются по обжитой поверхности стола, будто некий тревожный бес вселился в них.
Всякая осознанность ушла из взгляда воскресшего — это хорошо. Я не намерен дарить ему обещанную свободу — он никогда не освободится от меня. Когда всё будет кончено, я просто отправлю его в людской мир раз и навсегда — нести волю Богини в каменные джунги. Сколько нераскрытых жестоких убийств, пропавших детей, загадочных болезней и необъяснимых происшествий с летальным исходом принесёт мой мессия в ночи больших городов! Скольким несчастным людям будут приписаны его замечательные поступки и действия — палачам и журналистам надолго хватит работы. А когда воскресший окончательно станет полувоздушной эфемерной тварью, невидимой человеческому глазу, тогда я призову его обратно к себе… Я поглощу его, и силы мои подрастут. Это часть принятой доли, один из моих призов в подземной игре против человечества.
— На, держи… — Я протянул воскресшему белый бархат.
— Ты всё равно обманешь меня. Я уверен.
— С непочтительными словами он взял ткань.
— Что бы я ни сделал с тобой, ты примешь всё, всё исполнишь, мой печальный друг.
На этот раз воскресший замешкался на выходе. Поднимаясь наверх, он остановился на истёртых мраморных ступенях и оглянулся. Мне почудилось, будто он улыбается. Не знаю, с чего бы такое показалось. Улыбаться воскресший не мог. Его лицевые мышцы навсегда забыли эту нехитрую способность. Но на всякий случай я бросил ему:
— Иди, иди… Забыл про куклу?
Я вытащил из кармана уродливую тряпичную фигурку и потряс ею. Воскресший только взглянул на куклу и быстренько убрался вон. Жирное пламя погребальных свечей трескуче засмеялось вслед, скаля синие зубы.
Приземистый стылый ветер носился по кладбищу, будто взбесившийся пёс. Швырял острой земляной пылью и сухими листьями, яростно метался среди надколотых забытых ангелов и покрытых трещинами обелисков. Воскресшему этот психоз осеннего ветра не доставлял никакого дискомфорта. Напротив, воскресший чувствовал: ветер — друг. Такой же озлобленный, бесприютный… Такой же одержимый могуществом хаоса, ослепший и оглохший по воле стихий. Так же ищущий покоя среди безумия.
Воскресшему захотелось вдруг отблагодарить ветер за то, что он есть… За то, что он рядом — беснуется в ночи, кощунственно пляшет на древних могилах. Ветер словно бросал вызов зверю, таящемуся среди мёртвых — смеялся над ночной властью покоя и тишины.
Воскресший бросил ветру бархат богини — белым нетопырём мелькнул кусок ткани в темноте между памятниками и пропал. Ветер утащил священный лоскут куда-то… Спрятал с глаз долой.
Стальная змея зашипела, и бронзовая бабочка тяжело забила чеканными крыльями… Другой мир не чувствовал больше белого бархата — Богине будет нанесено оскорбление.
Минут через десять в проулок, освещаемый лишь луной да дохлой уличной лампочкой, выполз странный хмырь. С виду обычный оборванец — всклокоченные длинные патлы, грязное пальто… Но Мефисто сразу просёк нечто жуткое в этой унылой фигуре. Какой-то неприятный потусторонний мандраж… Оборванец медленно приближался к выступу, за которым стоял Мефисто. Когда он подошёл совсем близко, Мефисто шагнул навстречу… Обоюдоострый клинок вонзился оборванцу в селезёнку. Нож успел ударить, но не успел выпустить жертве потроха — обжигающе ледяная рука ухватила Мефисто за яйца, жестоко выкрутила их и рванула кверху. Вопль разлетелся в сыром безветрии. Парализованный неожиданной болью, Мефисто увидел извивающуюся красноглазую змею, над которой трепыхалась бабочка. А ещё он успел почувствовать несколько сильных, острых ударов, разорвавших грудь; и услышать нежный женский смех. Затем он умер.
— Итак, вижу, ты принёс… Твёрдый кусок плоти, совсем недавно разгонявший буйную кровь по венам, погрузился в холод магического бальзама. В вязком зелёном холоде сердце убийцы обретёт силу второй жизни. Жизни, необходимой для воссоединения с Великой Богиней. Священная белизна бархата, которым обёрнуто злое сердце, очистит дар от последних бактерий человеческого духа. От жадных коричневых эгомикробов, чудом не смытых сияющей волной смерти.
Теперь у меня есть два из трёх предназначенных бесконечной Тлазолтеотл даров. Половые органы блудницы — ворота жизни, центр непрекращающегося обновления… Сердце убийцы — источник творческого начала и кровавой воли… Не хватает третьего сокровенного дара. Но грядущей ночью и он будет у меня.
— У меня ещё есть белый бархат для тебя, дружище… Воскресший молча смотрел, как руки мои двигаются по обжитой поверхности стола, будто некий тревожный бес вселился в них.
Всякая осознанность ушла из взгляда воскресшего — это хорошо. Я не намерен дарить ему обещанную свободу — он никогда не освободится от меня. Когда всё будет кончено, я просто отправлю его в людской мир раз и навсегда — нести волю Богини в каменные джунги. Сколько нераскрытых жестоких убийств, пропавших детей, загадочных болезней и необъяснимых происшествий с летальным исходом принесёт мой мессия в ночи больших городов! Скольким несчастным людям будут приписаны его замечательные поступки и действия — палачам и журналистам надолго хватит работы. А когда воскресший окончательно станет полувоздушной эфемерной тварью, невидимой человеческому глазу, тогда я призову его обратно к себе… Я поглощу его, и силы мои подрастут. Это часть принятой доли, один из моих призов в подземной игре против человечества.
— На, держи… — Я протянул воскресшему белый бархат.
— Ты всё равно обманешь меня. Я уверен.
— С непочтительными словами он взял ткань.
— Что бы я ни сделал с тобой, ты примешь всё, всё исполнишь, мой печальный друг.
На этот раз воскресший замешкался на выходе. Поднимаясь наверх, он остановился на истёртых мраморных ступенях и оглянулся. Мне почудилось, будто он улыбается. Не знаю, с чего бы такое показалось. Улыбаться воскресший не мог. Его лицевые мышцы навсегда забыли эту нехитрую способность. Но на всякий случай я бросил ему:
— Иди, иди… Забыл про куклу?
Я вытащил из кармана уродливую тряпичную фигурку и потряс ею. Воскресший только взглянул на куклу и быстренько убрался вон. Жирное пламя погребальных свечей трескуче засмеялось вслед, скаля синие зубы.
Приземистый стылый ветер носился по кладбищу, будто взбесившийся пёс. Швырял острой земляной пылью и сухими листьями, яростно метался среди надколотых забытых ангелов и покрытых трещинами обелисков. Воскресшему этот психоз осеннего ветра не доставлял никакого дискомфорта. Напротив, воскресший чувствовал: ветер — друг. Такой же озлобленный, бесприютный… Такой же одержимый могуществом хаоса, ослепший и оглохший по воле стихий. Так же ищущий покоя среди безумия.
Воскресшему захотелось вдруг отблагодарить ветер за то, что он есть… За то, что он рядом — беснуется в ночи, кощунственно пляшет на древних могилах. Ветер словно бросал вызов зверю, таящемуся среди мёртвых — смеялся над ночной властью покоя и тишины.
Воскресший бросил ветру бархат богини — белым нетопырём мелькнул кусок ткани в темноте между памятниками и пропал. Ветер утащил священный лоскут куда-то… Спрятал с глаз долой.
Стальная змея зашипела, и бронзовая бабочка тяжело забила чеканными крыльями… Другой мир не чувствовал больше белого бархата — Богине будет нанесено оскорбление.
Страница 3 из 5
