Моя мама работает в школе учителем ИЗО и технологии. Работа в школе еще та, и об этом знаю я сама не понаслышке. Мама не только ведет уроки (учителей — технологов в школе всего два), но и оформляет классы, и выставки поделок и рисунков организует, и внеклассные часы и мероприятия проводит.
Добавить в моё избранное
6 мин, 36 сек 14520
Не прошли и пару метров, как остановилась бабулька напротив одной из комнат, дверь приоткрыла — незаперта была и говорит маме:
— Вот, дочка, живу здесь… Бери, все бери, что надо… У меня ж не заперто. Бери, вон…
Комната небольшая. Окно занавешено застиранной занавеской, в углу на табуретке — старенький телевизор, у стены — кровать на пружинах, застеленная одним пледом и клетчатым одеялом. На полу — ни одного ковра, ни ковровой дорожки. Обои облезли, под потолком — засаленный пластмассовый абажур с тусклой лампочкой. На стене у входа — старое-старое серое потертое пальто. Под окном — тумбочка, покрытая куском мешковины, а на ней — иконка, да свечка церковная. А бабулька заходит вперед, и приговаривает, разводя руками:
— Бери, дочка… Уж прости, нет больше ничего у меня… Все забирай, мне не жалко… — замерла напротив входа, руки молитвенно сложила перед грудью, сама к стене прислонилась плечом… Голос тихий, подрагивающий… Лицо все разбито, сама едва на ногах стоит…
Мама стоит и даже шелохнуться не может. Да и выговорить тоже… Смотрит то на старушку, то на её комнату и чувствует, как сердце сжимается и как к горлу комок подкатывает…
— Бери, бери дочка… — бормочет бабулька — Мне ничего не жалко, ничего…
— Да вы что! — выдохнула мама и отшатнулась — Ничего, мне не надо! Что вы! — и тут же выскочила из комнаты, и прочь зашагала, забыв про перепись. Спустилась вниз, отдышалась. Тяжело стало на душе, горько и больно… Мы сами не особо богато живем, а тут совсем… Старушка совсем отчаялась или у неё часто деньги вымогают, как сейчас это бывает… Мама решила сегодня закончить с переписью и пошла домой — уж очень тяжко на душе было.
На следующий день вернулась, тоже днем, и с тяжелым сердцем поднялась на третий этаж. В этот раз коридоре было гораздо оживленнее. Одна молодая женщина с супругом, в одной из квартир, в которых вчера отсутствовали, помогли почти всех соседских детей перечислить. Маме оставалось только пройти еще пару квартир, в наличии в которых детей пара супружеская сомневалась. Прошла мама, скрепя сердце, и мимо квартиры той бабулечки — на этот раз дверь плотно закрыта. В соседней комнате открыл мужчина — говорит, живет гражданским браком с женщиной, у неё сын, который в ПТУ учится. Мама говорит, и его тоже надо в списки занести.
Пишет, и все машинально поглядывает в коридор — не идет ли та бабулька. Нет, не идет. Когда закончила записывать, спросила, не удержалась, про соседку-старушку. Мужчина рукой только махнул — говорит, жила, тут престарелая женщина, баба Люся, одна совсем, родные не навещали её. Бедно жила, от пенсии до пенсии. В одном пальто зимой и летом ходила. Так полгода назад средь бела дня к ней вломились местная шпана — два подростка и местный бомж, который все в общежитии обитал, хоть его и гоняли. Избили старушку до полусмерти, отобрали остатки полученной пенсии, все нехитрые продукты, что нашли и даже немудреные пожитки утащили. День был рабочий и только к вечеру соседи узнали, что произошло, да милицию со скорой вызвали. Бог с ними, с деньгами и вещами, бабульку так бессмысленно исколотили, что скончалась она. Бомжа притащили в отделение сразу, подростков он сдал. Они все ревели и говорили, что не хотели, ведь бабулька, говорили, сама все отдавала и плакала… Наказали вроде всех троих, хоть и не сурово. Хоронили бабу Люсю, скидываясь всем общежитием, а в комнате до сих пор никто не живет. Точнее, кто-то там прописался, но не проживает.
Мама совсем оторопела под конец истории, рассеянно попрощалась с мужчиной, шагнула дальше в коридор…
Её не было страшно, ей не было жутко от осознания увиденного вчерашним днем, как она нам с отцом признавалась… Ей было невыносимо горько и до боли мучительно осознавать, что есть вещи в жизни ужаснее, чем те, что находятся за её гранью.
— Вот, дочка, живу здесь… Бери, все бери, что надо… У меня ж не заперто. Бери, вон…
Комната небольшая. Окно занавешено застиранной занавеской, в углу на табуретке — старенький телевизор, у стены — кровать на пружинах, застеленная одним пледом и клетчатым одеялом. На полу — ни одного ковра, ни ковровой дорожки. Обои облезли, под потолком — засаленный пластмассовый абажур с тусклой лампочкой. На стене у входа — старое-старое серое потертое пальто. Под окном — тумбочка, покрытая куском мешковины, а на ней — иконка, да свечка церковная. А бабулька заходит вперед, и приговаривает, разводя руками:
— Бери, дочка… Уж прости, нет больше ничего у меня… Все забирай, мне не жалко… — замерла напротив входа, руки молитвенно сложила перед грудью, сама к стене прислонилась плечом… Голос тихий, подрагивающий… Лицо все разбито, сама едва на ногах стоит…
Мама стоит и даже шелохнуться не может. Да и выговорить тоже… Смотрит то на старушку, то на её комнату и чувствует, как сердце сжимается и как к горлу комок подкатывает…
— Бери, бери дочка… — бормочет бабулька — Мне ничего не жалко, ничего…
— Да вы что! — выдохнула мама и отшатнулась — Ничего, мне не надо! Что вы! — и тут же выскочила из комнаты, и прочь зашагала, забыв про перепись. Спустилась вниз, отдышалась. Тяжело стало на душе, горько и больно… Мы сами не особо богато живем, а тут совсем… Старушка совсем отчаялась или у неё часто деньги вымогают, как сейчас это бывает… Мама решила сегодня закончить с переписью и пошла домой — уж очень тяжко на душе было.
На следующий день вернулась, тоже днем, и с тяжелым сердцем поднялась на третий этаж. В этот раз коридоре было гораздо оживленнее. Одна молодая женщина с супругом, в одной из квартир, в которых вчера отсутствовали, помогли почти всех соседских детей перечислить. Маме оставалось только пройти еще пару квартир, в наличии в которых детей пара супружеская сомневалась. Прошла мама, скрепя сердце, и мимо квартиры той бабулечки — на этот раз дверь плотно закрыта. В соседней комнате открыл мужчина — говорит, живет гражданским браком с женщиной, у неё сын, который в ПТУ учится. Мама говорит, и его тоже надо в списки занести.
Пишет, и все машинально поглядывает в коридор — не идет ли та бабулька. Нет, не идет. Когда закончила записывать, спросила, не удержалась, про соседку-старушку. Мужчина рукой только махнул — говорит, жила, тут престарелая женщина, баба Люся, одна совсем, родные не навещали её. Бедно жила, от пенсии до пенсии. В одном пальто зимой и летом ходила. Так полгода назад средь бела дня к ней вломились местная шпана — два подростка и местный бомж, который все в общежитии обитал, хоть его и гоняли. Избили старушку до полусмерти, отобрали остатки полученной пенсии, все нехитрые продукты, что нашли и даже немудреные пожитки утащили. День был рабочий и только к вечеру соседи узнали, что произошло, да милицию со скорой вызвали. Бог с ними, с деньгами и вещами, бабульку так бессмысленно исколотили, что скончалась она. Бомжа притащили в отделение сразу, подростков он сдал. Они все ревели и говорили, что не хотели, ведь бабулька, говорили, сама все отдавала и плакала… Наказали вроде всех троих, хоть и не сурово. Хоронили бабу Люсю, скидываясь всем общежитием, а в комнате до сих пор никто не живет. Точнее, кто-то там прописался, но не проживает.
Мама совсем оторопела под конец истории, рассеянно попрощалась с мужчиной, шагнула дальше в коридор…
Её не было страшно, ей не было жутко от осознания увиденного вчерашним днем, как она нам с отцом признавалась… Ей было невыносимо горько и до боли мучительно осознавать, что есть вещи в жизни ужаснее, чем те, что находятся за её гранью.
Страница 2 из 2
