Бестия

Эта крупка беспрестанно и зло била людей, собравшихся на реке возле большой черной проруби, но люди не замечали нападок снежной мелочи. Они молились. Тон молитве задавал дородный священник в тяжелом меховом тулупе и с большим серебряным крестом в руке. Громовым протяжным голосом он пел слова молитвы и сердитыми взмахами длани своей заставлял богомольцев часто кланяться. Чуть поодаль, в стороне от кланяющейся толпы стояли три женщины с грудными детьми на руках.

Завершив молитву, священник положил на снег серебряный крест и, взмахнув рукой, обратился к женщинам.

— Давай!

Женщины немного помялись на месте, никому из них не хотелось идти первой, потом они как-то разобрались между собой и мелкими шагами побрели к проруби. И вот первая из них подошла к священнику и подала ему завернутого в лоскутное одеяло ребенка.

— Разверни, — прохрипел священник, насупив черные лохматые брови.

Дрожащей рукой мать торопливо стала разбираться с одеялом, но никак не могла высвободить громко кричащего младенца. После очередной неудачной попытки она упала на колени, положила ребенка на жесткое ледяное крошево и, уже двумя руками, достала из смятого одеяла бьющееся в истошном крике новорожденного человечка. Этот человечек, на фоне белизны окружающего снега, казался каким-то серо-желтым и совершенно беспомощным, только иссиня красное кричащее личико показывало окружающему миру удивительное стремление к жизни.

Священник подхватил дергающегося младенца своими жилистыми бугристыми ладонями, словно филин зазевавшуюся мышь и три раза макнул его в ледяную воду. Ребенок на мгновение притих, а потом разразился таким громким воплем, что даже плечи священника невольно передернулись под тяжестью мехового одеяния. А тело младенца, между тем, тут же превратилось из слабенького да серенького в ярко красное живое и сильное.

— Давай! — крикнул священник второй матери, и та быстро подала ему уже голого ребенка.

Священник окунул младенца в воду проруби раз, второй, а на третьем цепкие пальцы крестителя, вдруг, разжались и белое извивающееся тельце, подхваченное течением, вмиг исчезло в черной воде. И все вокруг замерли от столь страшной нечаянности. Священник поморщился и поднёс к губам сгиб указательного пальца правой руки.

— А-а-а! — закричала мать, нарушая зловещую тишину и бросаясь к проруби, но священник резко оттолкнул её ладонью в лицо.

— Другого давай! — проревел поп, жестом приказывая мужикам оттащить несчастную мать от проруби.

Другого окрестили удачно и скоро все вместе пошли от проруби к серым избам, видневшимся на пригорке. Только одна женщина, та самая безутешно несчастная мать осталась на реке. Она, упав на жесткий лед, так страшно билась, царапала ногтями лёд и кричала так, что никто не осмелился увести её прочь от этого злого места.

Священник Петр медленно подошел к своей избе, стоявшей недалеко от храма, зашёл на крыльцо, потопал там немного, чтобы сбить с валенок снег и взялся за дверную ручку. Вместе с клубами пара священник вошел в натопленную горницу и плотно прикрыл за собой дверь.

— Батюшка! — навстречу Петру бросился русоголовый мальчонка лет семи.

— Батюшка! Как я тебя жду!

Отец Петр улыбнулся, быстро провёл тыльной стороной ладони по глазам и погладил сына по голове. Его, всего минуту назад, строгое и твердое лицо сразу обмякло, подобрело, а глаза подернулись теплой влагой.

— Пришёл я, сынок, пришёл.

Едва священник скинул с плеч тяжелую шубу, а сын его тащит за руку к праздничному столу.

— Пироги у нас, батюшка. С праздником! С Крещением!

— С клещением! — тут же подбежали к отцу две девочки погодки: пяти и шести лет.

Только посидеть в покое за праздничным столом не пришлось. С визгом распахнулась дверь, и в избу ввалился господин в модном картузе и побелевшими от мороза ушами. Пришелец зло глянул на домашних священника и те мгновенно скрылись за печкой. Убегая, младшая девчонка схватила со стола кусок рыбного пирога.

Лицо у незваного гостя крупное, точно вырублено из каменный глыбы, а глаза на том лице: холодные и неподвижные.

— Ну? — прохрипел незваный гость, не отрывая взора от потупившегося священника.

— Всё сделал, как велели, — вздохнул священник и еще ниже опустил глаза.

— На! — гость бросил на стол мешочек из черной кожи туго набитый монетами.

— Не надо! — священник отпрянул от денег, словно от ядовитого гада.

— Убери! Не нужно мне твоё серебро!

— Храм поправишь, — усмехнулся гость и вышел за порог, впустив в избу клубы холодного пара, бросив через плечо.

— Заслужил… Только дверь за пришельцем захлопнулась, из-за печки осторожно выглянули домашние священника. Жена с детьми тихонько подошли к столу и сели. Отец понёс к губам указательный палец, протяжно вздохнул и попробовал улыбнуться, только ничего путного из этого не выщло. Вместо доброй улыбки, на глазах его появились слёзы, которые он в одно мгновение пресёк, крепко сжав зубы. Весь вечер за столом никто слова не вымолвил.