Без лишнего скрежета

— Давай быстрее, милая. Не хочу, чтобы мы кого-то разбудили. Не к чему лишний раз волновать Лизу. Ей с матерью и так не сладко приходится.

— Игнатий! — смесь усталости и негодования наполняли голос Озёрской. — Ты ещё не нагипнотизировался?

Щелчок?

— Это не я щелкаю.

— Иди, я тебя догоню. Пару секунд. Я где-то здесь помаду обронила, — с этими словами Лиза подошла к столику и бросила куда-то в сторону полный ненависти взгляд. — Не спишь, мелкая тварь? И еще долго не сможешь спать спокойно. Обещаю.

Игнатий завертел головой в поисках источника щелкающих звуков.

— Выводи её из транса. Главную травмирующую сцену она уже отыграла.

— Ещё не отыграла.

— В каком смысле? Прекрати щелкать, говорю же!

Щелчок.

— Да не я это, не я. Думаю, это медведь.

— Что?

Озёрская прищурилась. На непропорционально крупных лапах шевелились когти. Щелк. Острые черные когти. Щелк. По шесть на каждой лапе. Щелк.

Лиза зашептала что-то, очень быстро и неразборчиво. Наконец силы окончательно покинули её, и она как подкошенная рухнула на пол.

— Спит, — успокоил коллегу Игнатий. — Сеанс закончен. Для неё, по крайней мере.

Озёрская посмотрела на неподвижного медведя.

— Не знала, что эмпатия может быть настолько сильной. Никогда еще не ныряла в чужой психоз. Хорошо еще, что свои ключи не поломала о паркет. В какой-то момент я готова была поверить, что это на самом деле какая-нибудь Сарочка бегает по квартире и царапает пол. Потом до меня дошло, что царапины появляются только там, где я останавливаюсь, чтобы подумать.

— Опасный ты человек, Светлана Александровна. Я тоже хорош. Щелкал пальцами как заведенный, а винил во всем игрушку.

— Но я сама видела, как этот медведь когтями щелкает.

— С твоим зрением и не такое увидишь, — Аннушкин аккуратно поднял с пола девушку. — Ты пока по квартире Сару искала, спальни не приметила?

Через пару минут Света заботливо укрыла мирно спящую Лизу одеялом.

— Надо еще на всякий случай потушить все свечи в комнате Сары, — напомнил Игнатий.

— Ты всё-таки думаешь, что Сара существовала на самом деле?

— Почему бы и нет? Ты сама можешь это легко проверить, позвонив лишний раз Розе. Сара же и пробудила у Лизы все детские страхи. И именно Сара, как и подобает психопатической личности, соорудила жуткий алтарь. Опредметила тревогу. И заодно помогла Лизе приблизиться к собственному прошлому.

— Таким способом? — возмутилась Озёрская. — Хотя кого я спрашиваю? Ты ради своих виртуозных гипнотических реконструкций ни одного пациента не пощадишь.

— И сейчас я понимаю, что лучшее — враг хорошего.

— Поясни.

— В детстве Лизе кто-то очень настойчиво подбрасывал эту игрушку. А однажды девочка слышала, как соседка что-то шепчет медведю. Эта сцена была показана нам последней. Значит, хронологически она предшествует другим ожившим воспоминаниям.

— То есть медведь стал источником страха уже после того, как соседка что-то там над ним нашептала?

— Тормоз же ты, Светлана Александровна. И сейчас я очень надеюсь, что Лиза не расслышала всего соседкиного наговора. Или хотя бы неправильно воспроизвела часть текста.

— Вот и зря надеешься, — академическим тоном возразила Озёрская. — Сам же сказал, что именно это событие было травмирующим. Даже не сомневаюсь, что слух у бедняжки тогда обострился, а информация записывалась прямо в бессознательное, минуя предварительные фильтры.

— Вот сейчас и узнаем…

Озёрская моргнула, надеясь стряхнуть страх словно соринку с ресниц. Передразнивая её, моргнула за окном молния. Моргнула шевелящая лапами игрушка. Моргнули и погасли свечи. Коллеги стали отступать в коридор, подальше от комнаты с медведем.

Дзинь. Хруп.

— Что это за звуки там?

— Думаю, это кто-то швыряет об стену оставшихся четырех кукол. Плакал Сарочкин защитный периметр.

Дзинь-дзинь-дзинь. Перезвон. Всё настойчивее, всё громче, всё ближе. Уже не кристально чистые переливы, а какая-то уродливая канонада, смесь расстроенных гармоник, несколько перебивающих друг друга мотивов.

Вспышка молнии попыталась выхватить из мрака неясные очертания гротескной фигуры. Страх ускользнул от возможности быть узнанным и юркнул за угол.

Аннушкин попытался достать из кармана смартфон, но был сбит с ног мощным ударом в спину. Над ухом раздался звон колокольчиков, нескладный и резкий, смешанный с утробным рычанием.

Новая вспышка спутала последние карты зрению Озёрской. Но перед тем, как окончательно потерять зрительный контакт с миром, Светлана различила во мраке занесенную для удара лапу.

Что она может противопоставить ожившему чужому страху? Только чужой защитный ритуал. Скрежет.

— Домовой, значит, — выхватив ключи от машины, Светлана присела на корточки. — Ну, к добру или к худу…

Всё равно, что высечь искру над стогом сена, пропитанного бензином. Стоило лишь слегка поцарапать паркет, как всё пространство квартиры взорвалось скрежетом. Отовсюду рванулись тысячи царапин, покрывая узором стены, потолок, двери, шкафы, горшки с цветами, оконные рамы.