Фандом: Гарри Поттер, Мерлин. «Есть одна любовь, та, что здесь и сейчас, есть другая — та, что всегда» («Наутилус Помпилиус»).
17 мин, 3 сек 6425
— Думаешь, они живы? — как-то спрашивает она Невилла. Они сидят в гостиной Гриффиндора, все остальные уже разошлись по спальням. Нынче мало у кого есть желание лишний раз открыть рот.
— Живы, — Невилл никогда не задаёт глупых вопросов. Он научился понимать её с полуслова.
— Ты так уверен, — усмехается Джинни. — Будто тебе доложили.
Невилл пожимает плечами:
— Я чувствую. Вот и всё.
Джинни замирает от этого «чувствую».
— Кроме того, — неохотно добавляет Невилл, — Гермиона однажды сказала, что молва — как слепая старуха, которая пускает стрелы не глядя. Сейчас всем нам мерещится худшее из-за того, что пишут в «Пророке», из-за всех этих слухов. Надо просто не обращать внимания. Эй, ты что?
— Невилл, ты уверен, что это Гермиона так говорила?
— Да. Когда мы были на пятом курсе, и никто не верил Гарри. Она ещё что-то говорила, про то, что от него много шума, вот стрелы и летят. Будто на звук, понимаешь?
Джинни понимает, ещё как.
Она понимает, что снова проглядела, снова ошиблась. Ради всего святого, она даже предположить не могла!
Слабая, слепая, зацикленная, глупая… хватит!
— Гермиона — интересный человек, правда? — тихо спрашивает она.
Невилл молча смотрит на неё. В потемневших глазах отражается пламя камина.
— И они с Гарри всё время вместе, — добавляет Джинни. — Как две стороны монеты.
Невилл долго не отвечает.
— Да, похоже на то, — откликается он, наконец. — Пойдём, уже поздно. Надо спать.
— Ты собираешься рассказывать Гвиневре?
Джинни замирает. Она лежит на больничной койке (вчера она умудрилась сломать ногу во время разбора завалов и провела ночь под надзором мадам Помфри). Вокруг её кровати — ширма, и из-за неё доносятся тихие голоса. Один из них, определённо, принадлежит МакГонагалл:
— Почему я? Почему не Артур?
Гермиона умудряется огрызаться даже шёпотом. Интересно, что раньше она никогда не дерзила МакГонагалл — по крайней мере, на памяти Джинни. Ещё больше её удивляет то, что МакГонагалл называет её прежним именем.
— Думаю, ты сможешь сообщить новости более деликатно.
— Иными словами, ты хочешь снять груз с Артура и переложить его на мои плечи. Прекрасно!
— Мы обе знаем, что ты и так это сделаешь. Ты сделаешь всё, что угодно, ради Артура. Ваша дружба началась с тролля в туалете, которого ты якобы пошла смотреть. Помнишь?
— Наша дружба началась с кинжала старой ведьмы в спинке его кресла.
— Ты знаешь, что я имела в виду.
Гермиона хмыкает, звенит какими-то склянками.
— Вот так. И не напрягай руку до вечера.
— Гермиона, я была лекарем, забыла?
— Ты собиралась бежать на встречу с Кингсли, минуя Больничное крыло, забыла? Я всё понимаю, но Хогвартсу не нужен однорукий директор.
— Надеюсь, ты проявишь больше такта по отношению к Гвен.
Гермиона душераздирающе вздыхает, но при желании это можно принять за согласие.
Джинни лежит, не шевелясь. Она слышит, как МакГонагалл выходит из комнаты.
— Ну что, — спрашивает Гермиона через ширму. — Будешь и дальше притворяться? А то ведь представление только начинается.
— Ширму убери.
Гермиона подчиняется. Она ужасно выглядит — бледная, осунувшаяся, с загрубевшими руками и свежим порезом на щеке.
— Красавица, знаю, — морщится она, заметив взгляд Джинни. — Как ты?
— Ничего, сойдёт, — она медленно шевелит пальцами ноги. — Мне послышалось или ты препиралась с МакГонагалл?
Гермиона бледно улыбается.
— Вроде того.
— Вроде того? Она называла меня Гвен.
— Ты можешь называть её Гаюс, только проследи, чтобы у неё в руках не было палочки.
Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, а потом заходятся смехом.
— Это многое объясняет. Она присматривала за нами, пока вы… Ну, ты поняла.
Гермиона кивает, и волосы почти закрывают лицо.
— Гвен…
— Я знаю. Я всё знаю, Гермиона. И, кстати, было бы здорово, если бы ты называла меня Джинни. Меня устраивает это имя.
— Ладно, — Гермиона смотрит на неё с подозрением. — Давно ты знаешь?
— С шестнадцати лет.
— Значит, у тебя тоже в шестнадцать…
— Что?
— Воспоминания возвращаются в разном возрасте. Механизм, возвращающий их, тоже разный. Я вспоминаю в шестнадцать, а человека из первой жизни узнаю по мимике. В каждом новом воплощении она отчасти сохраняется. Тогда, на рынке, ты склонила голову, когда представилась. Ты до сих пор так делаешь.
— Мимика сохраняется и при смене пола?
Гермиона испепеляет её взглядом.
— Разумеется! Ланселот вспоминает в двенадцать, никто не знает, почему так рано, Элиан в четырнадцать, Персиваль тоже в четырнадцать, Моргана в двадцать, а Артур в семнадцать. Гаюс вспоминает в восемнадцать. Больше я никого не встречала.
Джинни мнёт уголок пододеяльника:
— Что стало с Морганой?
— Ничего хорошего, — Гермиона мрачнеет. — Ты же не о ней хочешь поговорить?
— Нет. Я понимаю, что это, наверное, некрасиво с моей стороны, но… — она опускает глаза. — Я хотела спросить, ты не слышала, что стало с Ланселотом?
Наступившая тишина оглушительна.
— Ты не знаешь? — Гермиона кажется абсолютно поражённой. — Он не сказал?
— Кто?
— Он что, идиот? Столько лет…
— Да кто?
— Я.
— Живы, — Невилл никогда не задаёт глупых вопросов. Он научился понимать её с полуслова.
— Ты так уверен, — усмехается Джинни. — Будто тебе доложили.
Невилл пожимает плечами:
— Я чувствую. Вот и всё.
Джинни замирает от этого «чувствую».
— Кроме того, — неохотно добавляет Невилл, — Гермиона однажды сказала, что молва — как слепая старуха, которая пускает стрелы не глядя. Сейчас всем нам мерещится худшее из-за того, что пишут в «Пророке», из-за всех этих слухов. Надо просто не обращать внимания. Эй, ты что?
— Невилл, ты уверен, что это Гермиона так говорила?
— Да. Когда мы были на пятом курсе, и никто не верил Гарри. Она ещё что-то говорила, про то, что от него много шума, вот стрелы и летят. Будто на звук, понимаешь?
Джинни понимает, ещё как.
Она понимает, что снова проглядела, снова ошиблась. Ради всего святого, она даже предположить не могла!
Слабая, слепая, зацикленная, глупая… хватит!
— Гермиона — интересный человек, правда? — тихо спрашивает она.
Невилл молча смотрит на неё. В потемневших глазах отражается пламя камина.
— И они с Гарри всё время вместе, — добавляет Джинни. — Как две стороны монеты.
Невилл долго не отвечает.
— Да, похоже на то, — откликается он, наконец. — Пойдём, уже поздно. Надо спать.
— Ты собираешься рассказывать Гвиневре?
Джинни замирает. Она лежит на больничной койке (вчера она умудрилась сломать ногу во время разбора завалов и провела ночь под надзором мадам Помфри). Вокруг её кровати — ширма, и из-за неё доносятся тихие голоса. Один из них, определённо, принадлежит МакГонагалл:
— Почему я? Почему не Артур?
Гермиона умудряется огрызаться даже шёпотом. Интересно, что раньше она никогда не дерзила МакГонагалл — по крайней мере, на памяти Джинни. Ещё больше её удивляет то, что МакГонагалл называет её прежним именем.
— Думаю, ты сможешь сообщить новости более деликатно.
— Иными словами, ты хочешь снять груз с Артура и переложить его на мои плечи. Прекрасно!
— Мы обе знаем, что ты и так это сделаешь. Ты сделаешь всё, что угодно, ради Артура. Ваша дружба началась с тролля в туалете, которого ты якобы пошла смотреть. Помнишь?
— Наша дружба началась с кинжала старой ведьмы в спинке его кресла.
— Ты знаешь, что я имела в виду.
Гермиона хмыкает, звенит какими-то склянками.
— Вот так. И не напрягай руку до вечера.
— Гермиона, я была лекарем, забыла?
— Ты собиралась бежать на встречу с Кингсли, минуя Больничное крыло, забыла? Я всё понимаю, но Хогвартсу не нужен однорукий директор.
— Надеюсь, ты проявишь больше такта по отношению к Гвен.
Гермиона душераздирающе вздыхает, но при желании это можно принять за согласие.
Джинни лежит, не шевелясь. Она слышит, как МакГонагалл выходит из комнаты.
— Ну что, — спрашивает Гермиона через ширму. — Будешь и дальше притворяться? А то ведь представление только начинается.
— Ширму убери.
Гермиона подчиняется. Она ужасно выглядит — бледная, осунувшаяся, с загрубевшими руками и свежим порезом на щеке.
— Красавица, знаю, — морщится она, заметив взгляд Джинни. — Как ты?
— Ничего, сойдёт, — она медленно шевелит пальцами ноги. — Мне послышалось или ты препиралась с МакГонагалл?
Гермиона бледно улыбается.
— Вроде того.
— Вроде того? Она называла меня Гвен.
— Ты можешь называть её Гаюс, только проследи, чтобы у неё в руках не было палочки.
Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, а потом заходятся смехом.
— Это многое объясняет. Она присматривала за нами, пока вы… Ну, ты поняла.
Гермиона кивает, и волосы почти закрывают лицо.
— Гвен…
— Я знаю. Я всё знаю, Гермиона. И, кстати, было бы здорово, если бы ты называла меня Джинни. Меня устраивает это имя.
— Ладно, — Гермиона смотрит на неё с подозрением. — Давно ты знаешь?
— С шестнадцати лет.
— Значит, у тебя тоже в шестнадцать…
— Что?
— Воспоминания возвращаются в разном возрасте. Механизм, возвращающий их, тоже разный. Я вспоминаю в шестнадцать, а человека из первой жизни узнаю по мимике. В каждом новом воплощении она отчасти сохраняется. Тогда, на рынке, ты склонила голову, когда представилась. Ты до сих пор так делаешь.
— Мимика сохраняется и при смене пола?
Гермиона испепеляет её взглядом.
— Разумеется! Ланселот вспоминает в двенадцать, никто не знает, почему так рано, Элиан в четырнадцать, Персиваль тоже в четырнадцать, Моргана в двадцать, а Артур в семнадцать. Гаюс вспоминает в восемнадцать. Больше я никого не встречала.
Джинни мнёт уголок пододеяльника:
— Что стало с Морганой?
— Ничего хорошего, — Гермиона мрачнеет. — Ты же не о ней хочешь поговорить?
— Нет. Я понимаю, что это, наверное, некрасиво с моей стороны, но… — она опускает глаза. — Я хотела спросить, ты не слышала, что стало с Ланселотом?
Наступившая тишина оглушительна.
— Ты не знаешь? — Гермиона кажется абсолютно поражённой. — Он не сказал?
— Кто?
— Он что, идиот? Столько лет…
— Да кто?
— Я.
Страница 4 из 5
