Бездна

Утреннее лекарство — остатки вчерашнего виски дожидалось его на столе. Виски немного выветрились, но он не обратил на это внимания, и, жадно пригубив, выпил все залпом.

Автоответчик, радостно прожужжав, запустил запись последнего звонка.

— Привет Ланс! Это Джессика Шиллер, надо встретиться! Буду ждать тебя в нашем кафе сегодня в полдень. И, Ланс, если у тебя готова книга, возьми ее. Раздался предупредительный гудок и запись закончилась. Он остановился, пристально глядя на телефон, будто собирался уличить его во лжи, но, не услышав больше никаких записей, поникнув, пошел в ванную.

Джессика Шиллер была его литературным агентом вот уже почти 10 лет. Строгая, деловая с типично нордическим характером, она с первого же дня знакомства не нравилась Лансу, который предпочитал более женственных представительниц слабого пола. Но постепенно его негативная оценка под натиском пунктуальной и выдержанной Шиллер отступила, сменившись на дружественный, нацеленный на определенные результат, тип общения.

Большие от пола до потолка панорамные окна открывали посетителям кафе завораживающий вид на оживленный временем ленча Манхеттен.

Джесси Шиллер, средних лет, в строгом деловом по фигуре костюме с повязанным на шее элегантным шелковым платком, занимала столик напротив входа, и Ланс, войдя, без труда сразу же увидел ее. Искусно наложенный макияж подчеркивал ее глаза как наиболее красивую часть лица и старался скрыть менее привлекательную, чуть выступающую верхнюю челюсть, пастельного тона помадой. В ушах у нее были бирюзовые под цвет платка клипсы.

— Здравствуй, — сказал он сев за столик.

— Добрый день, — приветливо произнесла она, обнажая верхние зубы. Очень рада, что ты постепенно приходишь в себя. Кстати, я взяла на себя смелость заказать тебе кофе тоже.

— Спасибо. Я стараюсь… — пробубнил он, отводя глаза в сторону.

— Я верю. Как твоя книга?

— Почти готова, — как можно убедительней ответил он.

— Осталось только, «закруглить углы».

— Здорово! — удивленно, воскликнула она. Ты явно идешь на поправку.

Так о чем она?

— О мрачном и темном мире… — отстраненно ответил он.

— Ужасно темное, и зная тебя, периодически жаждущее кровопускания, чтобы это могло быть? — улыбнулась она, закатив глаза.

— Тебя послушать, так я какой-то маньяк — угрюмо, немного обиженно процедил он.

Она, кокетливо рассмеявшись, сделала пару глотков кофе.

— Учитывая, что последние книги у тебя, мягко говоря, пессимистичны, то так подумать можно. А если честно, — воскликнула она, слегка повысив тембр голоса, — ты не боишься превратиться в жалкого, опустившегося циника с унылой физиономией?

Он, помолчав пару минут. Посмотрев на нее глубоким, с каким-то едва уловимым призраком прошлого в глазах взглядом, ответил — не думаю, что такое когда-нибудь произойдет.

— М-да… Может тебе взять отпуск, завести домашнее животное или хотя бы цветы? Ты считаешь, что никто, и ничто не украсит твою жизнь, как это делала она. Нужно надеяться на лучшее, а не смаковать худшее. Когда Мари придет в себя, вряд ли она будет в восторге от того, во что ты превратил свою жизнь.

— Может, не будем об этом… — виновато опустив глаза, ответил он, вспомнив, как беспечно он дал умереть маленькому цветочному садику Мари.

— Ты возьмешь книгу или нет?

Она сделала еще пару глотков кофе, и внимательно посмотрела на него.

— Знаешь, ты относишься к той избранной категории писателей, которые, чтобы не написали, — это будет распродано, тем более, у тебя уже есть свой бренд. Так что я возьму книгу.

— Спасибо, — сказал он, расплатившись за кофе, которое он почти не пил, тем самым подытожив этот неприятный, но нужный для него разговор.

— А ты, все-таки, подумай о домашнем животном, — бросила она ему напоследок.

Он кивнул головой, посмотрел на себя в зеркальной комнате лифта, поморщился и накинул капюшон куртки. На улице начинался дождь.

Повседневную рутину больницы, он давно перестал замечать. Проходя по этим до боли знакомым коридорам, он бывал здесь каждый день, садился рядом, осторожно и бережно прикасался к ее руке, щеке, подправлял одеяло, чтобы ей там, где бы она ни была, было теплее.

Зайдя в очередной раз к жене, он узнал то, что меньше всего хотел слышать, то, что подмывало его внутреннюю веру.

Грегор Ньюсон, пожилой афроамериканец, который лежал в соседней палате, являлся, как и Мари, жертвой этой ужасной катастрофы, был отключен от аппаратуры. Ланс за эти мучительные три года привык к нему как к члену своей семьи. Окно было открыто, и холодный воздух проникал в палату, принося с собой звуки живущего своей жизнью города.

Ледяной всеобъемлющий ужас ворвался в его душу, через плохо закрытую надеждой дверь.

Сев рядом с ней, прекрасным чудом всей его жизни, а теперь еще и последним бастионом, который он готов был защищать до последнего, сдерживая разгулявшееся в его сердце отчаяние, он просидел до вечера.