Бежин луг

Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникаютиногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленноразносятся наконец, как бы замирая. Прислушаешься — и как будто нет ничего, а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, ислабый, шипящий свист промчался по реке. Мальчики переглянулись, вздрогнули…

— С нами крестная сила! — шепнул Илья.

— Эх вы, вороны! — крикнул Павел. — Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийсякартофель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? — сказал Павел.

— А слыхали вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас наВарнавицах приключилось?

— На плотине-то? — спросил Федя.

— Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах всё казюли* водятся.

* По-орловскому: змеи. (Прим. И. С.Тургенева.)

— Ну, что такое случилось? сказывай…

— А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь а только там унас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще былглубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так — бугорочек… Вот, на днях, зовет приказчик псаря Ермила; говорит: «Ступай, мол, Ермил, напошту». Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих поморил:не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь онхороший, всем взял. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, ноа едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот иедет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарьЕрмил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, — что ему такпропадать», да и слез, и взял его на руки… Но а барашек — ничего. Вот идетЕрмил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однакоон ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собойдержит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жуткоему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому вглаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, -говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже:«Бяша, бяша»…

— А какие ты нам, Илюшка, страхи рассказывал, — заговорил Федя, которому, как сыну богатого крестьянина, приходилось быть запевалой (сам жеон говорил мало, как бы боясь уронить свое достоинство). — Да и собак тутнелегкая дернула залаять… А точно, я слышал, это место у вас нечистое.

— Варнавицы?… Еще бы! еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старогобарина видали — покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и всеэто этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал:«Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь искать на земле?»

— Он его спросил? — перебил изумленный Федя.

— Да, спросил.

— Ну, молодец же после этого Трофимыч… Ну, и что ж тот?

— Разрыв-травы, говорит, ищу. — Да так глухо говорит, глухо: -Разрыв-травы. — А на что тебе, батюшка Иван Иваныч, разрыв-травы? — Давит, говорит, могила давит, Трофимыч: вон Хочется, вон…

— Вишь какой! — заметил Федя, — мало, знать, пожил.

— Экое диво! — промолвил Костя. — Я думал, покойников можно только вродительскую субботу видеть.

— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватилИльюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельскиеповерья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть нацерковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на папертьходила.

— Ну, и видела она кого-нибудь? — с любопытством спросил Костя.

— Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и неслыхала… только все как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг, смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась -Ивашка Федосеев идет…

— Тот, что умер весной? — перебил Федя.

— Тот самый. Идет и головушки не подымает… А узнала его Ульяна… Ноа потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, — ах ты, Господи! — сама идет по дороге, сама Ульяна.

— Неужто сама? — спросил Федя.

— Ей-Богу, сама.

— Ну что ж, ведь она еще не умерла?

— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: в чем душа держится.