Чёрт! Как же больно просыпаться! Языческое солнце обрушилось на меня и мгновенно выело мозги — если они ещё оставались. Боль, которую я сперва принял за уже привычные мучения от рома, пронизала всё тело. Уши заложил шум океана — проклятого Сундука Дейви Джонса. Он был точь-в-точь как шум в такой розовой ракушке, удивительно похожей на женскую штучку, ну, вы знаете — если плотно приложить её к уху — раковину, конечно, а не штучку.
16 мин, 37 сек 12593
Да, да, всё это были призраки убитых нами людей. Но если они думали нас напугать или заставить страдать, то просчитались — мы уже были перепуганы до смерти и страдали беспредельно. Одно время вокруг меня увивался задушенный мной на «Авантюре» кок, чья голова потешно подскакивала на шее. Он подвывал и щерился мне в лицо мёртвой улыбкой. А я глотал ром и глядел в океан. Потом приходила вереница французов. Как-то мы гнались за торговцем, он защищался, и меня это почему-то очень разозлило. Может быть потому, что я с утра не имел во рту ни капли рома. После того, как мы взяли их, я построил на палубе всех оставшихся в живых — сорок восемь человек, и сам зарубил каждого. А потом нашёл в капитанской каюте прекрасный ямайский ром и одним духом высосал бутылку. Теперь нашинкованные лягушатники таскались передо мной, кое-кто держал под мышкой отрубленные головы. Но я глотал ром и смотрел в океан. И много ещё таких приходило, но лишь малютка-креолка, дочь асьендеро из Гондураса, очередная «жена» Тича… Я перерезал ей глотку, потому что не мог допустить, чтобы над этим ребёнком глумилась толпа мерзавцев. Кстати, с тех-то пор Чёрная Борода и затаил на меня злобу. Но может быть, она не хотела умирать, может быть, хотела жить несмотря ни на что… Я не желал вспоминать её, глотал ром и глядел в океан.
А потом я отвёл взгляд и вот, передо мной сам капитан Эдвард Тич, и глаза его сияли адовым пламенем.
— Здравствуй, шкипер Бонс, — прохрипел он.
— Здравствуйте, капитан, — ответил я, еле ворочая сухим, как столетней давности собачий кал, языком.
Пришлось глотнуть рома, чтобы сказать ещё:
— Удивительно видеть вас здесь.
Он тоже глотнул из невесть как случившейся в его руках бутылки.
— Чему же ты удивляешься, Билли, — из его пасти вырвалось маленькое облачко дыма.
— Я всегда остаюсь со своей командой. Разве не я сидел с вами в трюме, когда там тлела сера? И высидел до конца.
Я пожал плечами.
— Это потому что адово пламя вам не в новинку, сэр.
И тут я заметил, что лицо его — лицо Тича, оплыло, плоть слезала с него, один глаз вытек, показалась глумливая улыбка черепа. А второй глаз вспучился и стал как у лесной совы. И в чёрной бородище застряли водоросли и шевелились морские гады. И воняло от него, не как от живого Тича — застарелым потом и перегаром, а как смердит от пролежавшего пару дней на солнышке покойника. И понял я, что это сам чёрт Дейви Джонс пожаловал по мою душу, приняв для этого образ моего капитана. Очень удачный ход с его стороны.
Он понял, что я его узнал.
— Ну что, Билли, — проскрипел он, — вот и пришёл твой час. Твой и твоей вшивой команды.
Дьявол отсалютовал мне бутылкой, глотнул и захохотал, как безумный. Голова его тряслась и дёргалась, словно у Панча.
Я, видать, немного остолбенел. Просто глядел на него, так долго, что стало казаться — сливается он с сиянием океана и окружает мой остров со всех сторон. И всё же он был тут и продолжал надо мной глумиться.
— Ты же всегда знал, что тем и закончится: идти тебе в мой сундук на веки вечные.
Он глядел мне прямо в лицо и ухмылялся, как смерть.
— Ты столько ходил под флагом Тича, но так и не понял, что он обозначает.
Из пустой глазницы выскользнул маленький чёрный краб и спрятался в лохмах бороды.
— Это ведь я на том флаге, — совиный глаз стал бешено вращаться, из пасти опять вырвался дым, — а часы — это ваша жизнь, ваша проклятая жизнь, текущая, как песок сквозь мои пальцы.
Он подобрал горсть песку и показал, как у него течёт моя жизнь.
— А сердце — это ваши сердца, — продолжал он, и дым валил из него, — и я пронзаю их, но не когда вы умираете и идёте ко мне, нет, сэр, я уязвляю их сразу, как вы родились. Я помечаю вас, и никто, никто из вас не может стать иным. Вы мои!
Слова его стали складываться в какой-то дьявольский псалом:
— Ты пойдёшь со мной, и вся твоя команда, в мой сундук, где мокро и прохладно, в вечный покой, да не такой, какой хотели, а какой вам дам в доме моём сыром. Йо-хо-хо, и в бутылке ром!
И тут меня взяла ярость, какой не знал я от юности. Я швырнул в него полупустую бутыль, выхватил саблю и заорал:
— Ты всё лжёшь! Прочь с моего острова!
А потом я отвёл взгляд и вот, передо мной сам капитан Эдвард Тич, и глаза его сияли адовым пламенем.
— Здравствуй, шкипер Бонс, — прохрипел он.
— Здравствуйте, капитан, — ответил я, еле ворочая сухим, как столетней давности собачий кал, языком.
Пришлось глотнуть рома, чтобы сказать ещё:
— Удивительно видеть вас здесь.
Он тоже глотнул из невесть как случившейся в его руках бутылки.
— Чему же ты удивляешься, Билли, — из его пасти вырвалось маленькое облачко дыма.
— Я всегда остаюсь со своей командой. Разве не я сидел с вами в трюме, когда там тлела сера? И высидел до конца.
Я пожал плечами.
— Это потому что адово пламя вам не в новинку, сэр.
И тут я заметил, что лицо его — лицо Тича, оплыло, плоть слезала с него, один глаз вытек, показалась глумливая улыбка черепа. А второй глаз вспучился и стал как у лесной совы. И в чёрной бородище застряли водоросли и шевелились морские гады. И воняло от него, не как от живого Тича — застарелым потом и перегаром, а как смердит от пролежавшего пару дней на солнышке покойника. И понял я, что это сам чёрт Дейви Джонс пожаловал по мою душу, приняв для этого образ моего капитана. Очень удачный ход с его стороны.
Он понял, что я его узнал.
— Ну что, Билли, — проскрипел он, — вот и пришёл твой час. Твой и твоей вшивой команды.
Дьявол отсалютовал мне бутылкой, глотнул и захохотал, как безумный. Голова его тряслась и дёргалась, словно у Панча.
Я, видать, немного остолбенел. Просто глядел на него, так долго, что стало казаться — сливается он с сиянием океана и окружает мой остров со всех сторон. И всё же он был тут и продолжал надо мной глумиться.
— Ты же всегда знал, что тем и закончится: идти тебе в мой сундук на веки вечные.
Он глядел мне прямо в лицо и ухмылялся, как смерть.
— Ты столько ходил под флагом Тича, но так и не понял, что он обозначает.
Из пустой глазницы выскользнул маленький чёрный краб и спрятался в лохмах бороды.
— Это ведь я на том флаге, — совиный глаз стал бешено вращаться, из пасти опять вырвался дым, — а часы — это ваша жизнь, ваша проклятая жизнь, текущая, как песок сквозь мои пальцы.
Он подобрал горсть песку и показал, как у него течёт моя жизнь.
— А сердце — это ваши сердца, — продолжал он, и дым валил из него, — и я пронзаю их, но не когда вы умираете и идёте ко мне, нет, сэр, я уязвляю их сразу, как вы родились. Я помечаю вас, и никто, никто из вас не может стать иным. Вы мои!
Слова его стали складываться в какой-то дьявольский псалом:
— Ты пойдёшь со мной, и вся твоя команда, в мой сундук, где мокро и прохладно, в вечный покой, да не такой, какой хотели, а какой вам дам в доме моём сыром. Йо-хо-хо, и в бутылке ром!
И тут меня взяла ярость, какой не знал я от юности. Я швырнул в него полупустую бутыль, выхватил саблю и заорал:
— Ты всё лжёшь! Прочь с моего острова!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 5
