Бирит-нарим (Солнце и кровь)

Чужестранцы шли по царской улице, людская река — от ворот до площади дворца,  — войско, взявшее Баб-Илу. Лабарту вглядывался в шагающих воинов Элама, но видел лишь обычных людей, гордых победой, предвкушающих добычу.

Как же. Ведь стены сокрушить не смогли, но вот — захватили город. Как.

И в ответ пришел голос из воспоминаний, пропитанных дымом сгоревших кораблей.

«Нет такой крепости,  — сказала Инанна-Атума,  — Которую невозможно взять».

Лабарту оглянулся, почти веря, что увидит ее рядом,  — но лишь горожане окружали его, и безликими сейчас казались, как кирпичи в кладке стен.

Война кончилась, а Врата Бога остались моими… Никто не посягнул…

Тесно стало в толпе и весь город, многолюдный, огромный, показался меньше храма Мардука. Перепутанные клубки улиц, храмы, пристани и площади,  — все словно уменьшилось, помещалось в ладонях.

А если выйти из города — каналы, поля. А за рекой — степь, сколько хватает глаз… А если пойти вдоль реки…

Если пойти вдоль Евфрата, вверх по течению реки, то путь этот приведет в незнакомые земли, а потом…

— Я не могу уйти сейчас,  — прошептал Лабарту и не заметил, что говорит вслух, на наречии, давно забытом тут.  — Позже, когда свободными станут и Ишби, и Зу… тогда…

Город возвращался к жизни, но все еще походил на больного, едва верящего в выздоровление. Сперва казалось — гроза смыла запахи осады, унесла прочь,  — но теперь они возвращались, сперва едва заметные, а потом все более ясные, как отрава на губах.

Ишби шел, стараясь не встречаться взглядом с людьми — ведь слишком злыми и испуганными были глаза прохожих. А Зу куталась в накидку, но шла, вскинув голову, глядя вперед.

Сегодня, после утренней молитвы, сестра попросила: «Пойдем со мной». И, прежде чем Ишби успел задать вопрос, пояснила: «Если уйдем вместе, он не обеспокоится, и ни о чем не спросит».

И сейчас они шли по улицам городам, чью кровь все еще сжигала лихорадка, и все ближе подходили к главной площади, к сердцу власти, захваченному иноземцами.

— К кому мы идем, Зу?  — спросил Ишби.

Зу коснулась его плеча, мимолетно, будто пыталась успокоить.

— Шакету встретит меня на площади,  — она говорила спокойно, словно речь шла о делах обсуждавшихся не раз.  — Я вернусь на закате, встреть меня, вместе вернемся в храм.

— Шакету.  — изумление прорвалось в голос, и Ишби не остановился, продолжил:

— Неужели к нему ты ходишь?

Сестра засмеялась. Прохожий обернулся, и пришлось ускорить шаг. Зу плотней запахнула покрывало и шепнула, склонившись к Ишби:

— Ты порой будто правда ребенок… Разве стала бы я искать встреч с таким, как Шакету? Нет, он лишь отведет меня во дворец.

Ишби знал, что не нужно спрашивать, но промолчать не сумел.

— Но кто ждет тебя там, во дворце.

— Скоро ты увидишь его и узнаешь его имя,  — пообещала сестра. Ишби чувствовал улыбку в ее голосе.  — А пока что — к чему спрашивать? Если не будешь знать тайну, то не придется и хранить ее.

Верно. Ишби вздохнул и показалось — воздух стал чище, и горожане уже не так неприветливо смотрят. Разве важно, к кому идет Зу? Важно, что это дарит ей радость.

Глава пятая. Душа города

Звезды сегодня близкими были и неумолимыми, и ни туман, ни облака не заслоняли их, не мешали читать знаки ночи. На вершине зиккурата время текло медленно,  — час миновал, и второй, масло дважды подливали в светильник, но огонь его словно бы мерк под холодным светом небес.

Несколько мгновений жрец стоял неподвижно, а потом заговорил вновь, и Лабарту склонился к табличке, записывая его слова.

— Звезда Нинурты соединилась со звездой Нергала в доме плодородия.  — Голос жреца звучал отстраненно, спокойно, словно не по звездам он читал, а по книге.  — Пробудет так долго. Звезда же Инанны вошла в обитель войны, а луна…

Палочка оставляла на глине острые следы, строки ложились одна за одной… От бессонных ночей и от жара города, не остывающего и ночью,  — кружилась голова, и клинописные знаки, казалось, сплетались в созвездия. И стоит в всмотреться в темную глину,  — и вот она, звезда мореходов, вот колесница, вот охотник…

— На сегодня довольно,  — произнес жрец.

В молчании спустились они по лестницам, миновали галерею. Стражники у дверей расступились, пропуская в чертог наблюдающих за звездами. Было здесь темно и пусто,  — но завтра соберутся жрецы Сина, станут читать таблички и толковать движения светил.

Лабарту положил записи на стол, поклонился, хотел идти прочь. Но жрец остановил его.

— Не передумал?  — спросил служитель Сина.

Лабарту не медлил с ответом — слова давно были готовы.

— В храме все были добры ко мне,  — сказал он, и привычно прижал ладонь к сердцу, голову склонил, как подобает.  — Щедро платили мне здесь за труд. И святость этого места была мне высшей наградой. Но я должен вернуться в Эшнунну, не могу ослушаться старших моей семьи…