Бирит-нарим (Солнце и кровь)

Слова текли легко, ведь все продумано,  — пришла пора сменить облик, и уже назначен день и час, когда писец из храма Сина навсегда покинет город, а Лабарту примет другое имя и вновь, неузнанный, станет жить среди людей.

— Если бы братья позволили мне остаться. Но они непреклонны…

— Ты не понял меня,  — прервал его жрец. На мгновение воцарилась тишина, и слышны стали ночные шорохи. Лабарту выпрямился, приготовился коснуться жреца своей силой, но тот продолжил:

— Останься здесь и обещаю тебе — не пройдет и семи дней, как тебя посвятят в тайны Сина и возведут на первую ступень. Станешь служителем бога, и родне своей будешь неподвластен, сможешь остаться тут.

Служить богам… Улыбнулся, обнажив клыки,  — знал, что темнота его скроет… я не буду.

Но не удержался, спросил, и удивления в голосе не сумел скрыть:

— Почему? Столько писцов в храме, отчего же ты выбрал меня.

— Я вижу, ты сможешь изучить пути звезд,  — отозвался жрец.  — Все, что нужно для этого, есть у тебя.

У меня?

Сколько не встречал на своем пути гадателей — тех, что провидят будущее в огне и в текущей воде, в беге облаков и в крови жертвенных животных,  — никто не говорил ему таких слов. Всюду, и в стране меж двух рек, и в горах, и в лесах, далеких и холодных, везде слышал одно: «Чары тебе неподвластны». Смеялся тогда, думал, что люди по невежеству полагают так, не видят, что перед ними — экимму. Но лишь потом понял, что правдивы были эти речи.

Но много позже, в степи один из пьющих кровь поведал, что люди не ошибались.

«Нет,  — сказал тогда Лабарту,  — я никогда не пытался учиться колдовству. К чему?».

Тогда экимму сидевший рядом, заговорил. Он смотрел в костер, не поднимал глаз на Лабарту, а рассказ сливался с шелестом травы, с треском огня, и, словно в ответ, позванивали бубенчики у входа в шатер.

«Силы стихий, небес и земли тебе не подвластны,  — сказал тот экимму. Амулеты качались в его волосах, колдовскими знаками была расшита одежда.  — Лишь чары пьющих кровь под твоей властью, они как дыхание с тобой… Но если б захотел научиться другой ворожбе — не сумел бы. Нет в тебе такого дара. И среди людей и среди экимму бывает так».

И вот сейчас — стоял перед ним жрец и звал учиться, постигать пути звезд.

Но гадающие по звездам не ждут воли божеств и не ворожат, ожидая ответа… Они лишь читают небо, как я читаю таблички…

— Что же ты молчишь?  — спросил служитель Сина.  — Дважды я не стану звать тебя.

Лабарту вновь поклонился. Прикусил губу, гоня прочь воспоминания, наречия степных народов, голоса, звучащие как наяву. Ведь вокруг была лишь жаркая ночь, темные улицы, бессчетное множество людей — огромный город, величайший, Баб-Илу.

— Молчу, потому что не нахожу слов, чтобы благодарить тебя,  — отозвался он наконец. На жреца не смотрел, но говорил легко, нараспев, и знал — тот верит каждому слову и усомнится не сможет.  — Но видишь сам — я не смогу остаться.

Хотел добавить: Когда-нибудь позже, потом, приду…

Но не сказал этого вслух.

Ишби шел следом за сестрой. Смотрел вниз, на край ее одежд: то взлетает он, то опадает, открывает на миг браслеты на лодыжках, тяжелые, золотые. Иногда поднимал голову, касался чарами редких прохожих,  — и те спешили прочь, не успев удивиться, куда идут так поздно ночью женщина под струящимся покрывалом и мальчик в накидке храмового писца.

Но Ишби едва замечал людей. На душе было тускло и пусто,  — давно знал, что близится этот день, но как теперь поверить, что он настал наяву? Зу рассказала обо всем, коротко,  — пока собирала вещи в темном доме, опустевшем, ждущем новых хозяев. Не желая прощаться у ворот, Ишби пошел провожать ее,  — и теперь шагал следом, не находя слов.

В переулке, ведущем к дворцовой площади, Зу заторопилась, пошла быстрее,  — и шаг ее перестал быть плавным, текучим. Ишби знал, отчего заспешила сестра. Сквозь темные стены и тепло людских жизней он чувствовал силу, чужую и грозную. Там, на площади, ждал экимму, и Зу шла к нему.

Ишби поймал рукав сестры, потянул,  — и та обернулась, замерла.

— Ты не передумала?  — спросил Ишби.

Зу качнула головой. Покрывало соскользнуло с волос, мягкими складками легло на плечи.

— Ты еще очень слабая,  — продолжал Ишби, и голос звучал неуверенно, тихо.  — Тебе нужна защита, а Хинзу… сможет ли тебя защитить?

Зу взглянула на него почти с жалостью, ласково дотронулась до руки, вновь покачала головой.

— Не твои это слова,  — сказала она.  — За своим хозяином повторяешь.

За своим хозяином.

Ишби опустил взгляд, сжал руку сестры. Но знал — скоро надо отпустить, иначе придет сюда тот, что ждет ее на площади.

— Не бойся,  — шепнула Зу, наклонившись.  — Я долго ждала, пока кончится власть Лабарту, и теперь он не сможет удержать меня.

Ишби кивнул, по-прежнему не поднимая глаз. Хотел ответить, но не приходили слова.