Black Celebration

Безудержно хотелось войти, влиться в повествовательную его часть, воссоединиться с ней, как это бывало в прекрасные и зловещие времена великих творцов, такие близкие и такие далёкие… … Москва лежала в развалинах, словно разлагающийся индустриальный труп. Улицы были пустынны и безлюдны — всё живое и дышащее необратимо воплотилось в бездвижное и мёртвое. Тротуары в лужах крови, усеянные недвижными телами, разбитые стёкла витрин и окон в багровых разводах, здания, горящие, рассыпающиеся пеплом, расплавленные чужой силой и волей. И странные существа родом из далёких, неизвестных людям измерений, уносящие на спинах последних выживших, искалеченных, полумёртвых. Махали громадные крылья, извивались гигантские хвосты, поворачивались гладкие и косматые головы, лапы выхватывали из колыбели смерти ещё не сгинувшие в безвозвратной тишине вневременья души в хрупких оболочках тел.

Город расплывался, исходил на ноль, растворялся в несуществовании. Когда-то величественный, вознёсшийся к небу Кремль опадал красным крошевом. Метафорической, но неостановимой смертью отправлялись в пустотелую бесконечность центральные магазины и дальше — спальные районы и дальше — область и дальше — соседние города — и дальше, дальше, дальше… Материя сгорала, скисала, сворачивалась, сгибалась, скукоживалась, уходя, утекая, уплывая. Соль в красных каплях дождём лилась с неба и выплёскивалась из-под земли, и разносилась запахом и сутью по окружающему. От московского величия остались одни названия, обозначения частей былого, которые уже не спасти, не восстановить. Тверская и Нижняя Масловка, спортивный комплекс «Олимпийский» и стадион«Динамо», ГУМ и «Совёнок», и всё иное — бесполезные придатки рассыпавшейся реальности. Нефтяным червём жирно блестела Москва-река, а выщербленный гранит Пречистенской набережной казался гортанью, из которой вырвали куски. Лучами чёрного светила расходились уничтоженные улицы: развеянная в пыль Остоженка, дымящаяся впадина Волхонки, руины Курсового и Лебяжьего. Свет поглощался тьмой, тьма поглощалась тьмой, а в центре этого многоликометрового пепелища, в Храме, название которого из страха перед высоким и чистым было забыто и развеяно по отравленному ветру солдатами армии, что пришла с той стороны, начинался Ритуал. Танец.

Праздник.

Над Храмом, растерявшим своё прошлое величие, плыли тёмные гривастые облака, распластавшие грузные туши по мрачному небу. Там, в бездне, ворочалось и рычало неведомое нечто, иногда мерцал из глубины злобный глаз или искра взблёскивала на блестящей эмали клыка, и тогда блики света падали на пол безымянного здания через полуразрушенный купол. В центре Храма, на старом кресте, обнаженная, укрытая только рекой раскалённо-белых волос, висела Мария.

Чьи-то мерцающие в полутьме глаза, что девушка, силясь не свалиться в пропасть беспамятства, заметила краешком затуманенного сознания, продолжали цепко и пристально всматриваться в толпу нелюдей, прибывавших и прибывавших на готовящееся празднество. Твари не разговаривали, не глядели друг на друга, наполняя пространство затаёнными, алчущими чужой воли эмоциями, отовсюду раздавалось учащённое дыхание, иногда надсадное, иногда хриплое, окутанное неудержимым зловонием. Сотканная из мрака материя, горящая двумя алыми точками глаз, исторгла свирепую чешуйчатую морду. Повернулась налево и направо вытянутая голова, с оскаленной пасти которой капало что-то тягучее, и длинное массивное тело стало неспешно подступать ближе. Мария судорожно дёрнулась. Из горла, сквозь сомкнутые губы, пробился стон, и девушка зажмурилась, чтобы не видеть направленного к ней движения.