Фандом: Гарри Поттер. Одиннадцать лет спустя после событий, описываемых в первой части, Северуса назначают профессором в Хогвартс, надеясь, что хотя бы он справится с малолетними бандитами и не даст им разрушить замок.
178 мин, 43 сек 10771
— Очень познавательный… так вот. Не важно, сколько проходит времени, не важно, какие слова при этом говорятся. Он знает, что недостоин, и твердо уверен, что все должно когда-то закончиться. Причем раз за разом он представляет себе примерный сценарий. И вот однажды ему вдруг кажется, что все идет по этому сценарию, он включается в игру и начинает соответствовать. Потому что он уже придумал самый щадящий вариант развития событий… самый щадящий для своей гордости. Он просто боится услышать те слова, которые многократно подсказывало ему воображение. Он просто боится боли… боится не выдержать и показать, какой он на самом деле жалкий и на что он готов, чтобы все осталось, как было…
— Не жалкий…
— Я его лучше знаю. И он никогда бы не решился больше подойти, потому что знает, как больно быть отвергнутым. Он бы предпочел лезть на стену, загружать себя работой, глушить коньяк и зелья галлонами, только бы не думать о том, что сделал не так, и отчего изначальную ошибку заметили и решили исправить. И уж точно бы никогда не завязал новых отношений, потому что твердо знал, что ничего не изменилось… и он не стал ни на йоту достойнее… до конца жизни он бы оплакивал потерю, становясь мрачным, замкнутым, раздражительным типом, не верящим в чудо.
— При чем тут чудо?
— Не можешь молчать, да? А разве не чудо узнать, что твоя ценность не измеряется полезностью? Будучи абсолютно бесполезным и, предположительно, бесчувственным, обнаружить, что о тебе заботятся и отстаивают твои интересы? А скажи-ка мне, Люциус, как продвигается твоя избирательная кампания?
— Знаешь, я вдруг понял, что политика — это не то, чего я хочу, — Люциус ответил быстро, и стало понятно, что он многократно репетировал этот ответ.
— Внезапно, правда? Особенно, если вспомнить, что последние одиннадцать лет ты грезил о реванше. Люциус, ты — лучшее, что случилось в моей жизни, но благодарить я тебя не буду. Потому что никакая, к чертям собачьим, это не благодарность. Тебе лучше знать, как это называется и как об этом красиво сказать, а я могу только поклясться, что сделаю…
— К черту клятвы!
Люциус схватил его за плечи и долго смотрел в глаза, прежде чем поцеловать. Поцелуй получился нежным и каким-то отчаянным. Они оба слишком многое хотели сказать, но не находилось подходящих слов. А так… «Помнишь?» — «Помню!» — «Веришь?» — «Верю!» — «Любишь?» — «Да люблю же! Люблю!»
Они несколько раз стукнулись зубами, но это показалось уместным и правильным — ведь они же столько времени не виделись и жутко соскучились.
Свеча на тумбочке между кроватями чадила, и от ее неровного света по потолку и стенам метались тени, которые переплетались самым причудливым образом. И почему-то это метание странным образом успокаивало. Больничное одеяло оказалось каким-то колючим, но даже это неудобство воспринималось как благо. Это происходит с ним. Он чувствует. Он есть.
Кто придумал эту дурацкую завязку на пижамных штанах? Зачем? Чтобы больной чувствовал себя особенно уязвимым и беспомощным? Хорошо хоть сибаритствующий Люц предпочитал легко снимающийся шелк…
Стук упавшей на пол палочки прозвучал громом. Где-то на краю сознания мелькнула мысль об охранных и запирающих чарах. Мелькнула и пропала без следа, потому что нежные губы обжигали каждым касанием, а сильные руки разрушали и заново лепили тело из праха. Биение пульса ощущалось не только кожей: стучало в ушах, ритмично подрагивали кончики пальцев и, казалось, каждое движение попадало в этот рваный ритм стучащих в унисон сердец.
Вдруг Люциус замер, словно одумавшись.
— Север, а тебе можно?
Северус выругался и почти прорычал:
— Люц, я не хаффлпаффка, а ты не оборотень.
— Но…
Северус прижал к кровати потерявшего инициативу Люциуса и, нависая над ним, прошептал в самые губы:
— Можно!
Он прикусил плечо, прихватил губами ключицу, облизал подрагивающий кадык, обвел языком и поцеловал сосок, беспрестанно повторяя: «Можно! Можно! Можно»… Люциус только выгибался навстречу прикосновениям и хрипло стонал: «Да, да, да!»
Узкая кровать не была рассчитана на двоих. Как бы Люциус ни старался подвинуться, места катастрофически не хватало. Неужели они целый месяц здесь спали вдвоем?
— Давай! Быстрее!
Люциус всегда любил покомандовать, но Северусу безумно нравилось, когда тот начинал просить.
— Угу…
Северус развел в стороны его колени и спустился ниже, рисуя на животе влажные узоры языком. Люциус нетерпеливо ёрзал, стараясь раскрыться еще больше. Северус накрыл губами ждущую внимания головку и замер, дразняще облизнув ее.
— Да… да… пожалуйста…
А теперь можно и поговорить… Северус нарочито медленно облизал вздувшуюся венку, а потом накрыл член рукой, слегка сжав.
— Ну же, Люц, я хочу тебя слышать…
— Мучитель…
— Да…
— Изверг…
— Да…
— Садист…
— Да!
— Не жалкий…
— Я его лучше знаю. И он никогда бы не решился больше подойти, потому что знает, как больно быть отвергнутым. Он бы предпочел лезть на стену, загружать себя работой, глушить коньяк и зелья галлонами, только бы не думать о том, что сделал не так, и отчего изначальную ошибку заметили и решили исправить. И уж точно бы никогда не завязал новых отношений, потому что твердо знал, что ничего не изменилось… и он не стал ни на йоту достойнее… до конца жизни он бы оплакивал потерю, становясь мрачным, замкнутым, раздражительным типом, не верящим в чудо.
— При чем тут чудо?
— Не можешь молчать, да? А разве не чудо узнать, что твоя ценность не измеряется полезностью? Будучи абсолютно бесполезным и, предположительно, бесчувственным, обнаружить, что о тебе заботятся и отстаивают твои интересы? А скажи-ка мне, Люциус, как продвигается твоя избирательная кампания?
— Знаешь, я вдруг понял, что политика — это не то, чего я хочу, — Люциус ответил быстро, и стало понятно, что он многократно репетировал этот ответ.
— Внезапно, правда? Особенно, если вспомнить, что последние одиннадцать лет ты грезил о реванше. Люциус, ты — лучшее, что случилось в моей жизни, но благодарить я тебя не буду. Потому что никакая, к чертям собачьим, это не благодарность. Тебе лучше знать, как это называется и как об этом красиво сказать, а я могу только поклясться, что сделаю…
— К черту клятвы!
Люциус схватил его за плечи и долго смотрел в глаза, прежде чем поцеловать. Поцелуй получился нежным и каким-то отчаянным. Они оба слишком многое хотели сказать, но не находилось подходящих слов. А так… «Помнишь?» — «Помню!» — «Веришь?» — «Верю!» — «Любишь?» — «Да люблю же! Люблю!»
Они несколько раз стукнулись зубами, но это показалось уместным и правильным — ведь они же столько времени не виделись и жутко соскучились.
Свеча на тумбочке между кроватями чадила, и от ее неровного света по потолку и стенам метались тени, которые переплетались самым причудливым образом. И почему-то это метание странным образом успокаивало. Больничное одеяло оказалось каким-то колючим, но даже это неудобство воспринималось как благо. Это происходит с ним. Он чувствует. Он есть.
Кто придумал эту дурацкую завязку на пижамных штанах? Зачем? Чтобы больной чувствовал себя особенно уязвимым и беспомощным? Хорошо хоть сибаритствующий Люц предпочитал легко снимающийся шелк…
Стук упавшей на пол палочки прозвучал громом. Где-то на краю сознания мелькнула мысль об охранных и запирающих чарах. Мелькнула и пропала без следа, потому что нежные губы обжигали каждым касанием, а сильные руки разрушали и заново лепили тело из праха. Биение пульса ощущалось не только кожей: стучало в ушах, ритмично подрагивали кончики пальцев и, казалось, каждое движение попадало в этот рваный ритм стучащих в унисон сердец.
Вдруг Люциус замер, словно одумавшись.
— Север, а тебе можно?
Северус выругался и почти прорычал:
— Люц, я не хаффлпаффка, а ты не оборотень.
— Но…
Северус прижал к кровати потерявшего инициативу Люциуса и, нависая над ним, прошептал в самые губы:
— Можно!
Он прикусил плечо, прихватил губами ключицу, облизал подрагивающий кадык, обвел языком и поцеловал сосок, беспрестанно повторяя: «Можно! Можно! Можно»… Люциус только выгибался навстречу прикосновениям и хрипло стонал: «Да, да, да!»
Узкая кровать не была рассчитана на двоих. Как бы Люциус ни старался подвинуться, места катастрофически не хватало. Неужели они целый месяц здесь спали вдвоем?
— Давай! Быстрее!
Люциус всегда любил покомандовать, но Северусу безумно нравилось, когда тот начинал просить.
— Угу…
Северус развел в стороны его колени и спустился ниже, рисуя на животе влажные узоры языком. Люциус нетерпеливо ёрзал, стараясь раскрыться еще больше. Северус накрыл губами ждущую внимания головку и замер, дразняще облизнув ее.
— Да… да… пожалуйста…
А теперь можно и поговорить… Северус нарочито медленно облизал вздувшуюся венку, а потом накрыл член рукой, слегка сжав.
— Ну же, Люц, я хочу тебя слышать…
— Мучитель…
— Да…
— Изверг…
— Да…
— Садист…
— Да!
Страница 46 из 50
