Близнецы

— Да, Николай Гумилёв… А Вы знаете, что поэты ближе всего к Правде. Более того: они медиумы правды, посредники, связующие нас с тем, что, может быть, опаснее смерти! Касаясь их, мы, может быть, открываем безвозвратные двери и погружаемся в бездны своих запертых тайников! Ведь их открывать не стоило! Не стоило, Вы понимаете? Нет, Вы не понимаете, но напрягаете все свои скудные усилия, чтобы разобрать, к чему веду я. Ждёте разъяснений. Ждёте конкретностей, самых обычайных обычностей. Но вразумительных и простых вещей не существует, как бы того не желал весь Ваш односторонний, скептический ум! Что делаете Вы в этой, пропахшей сумасшествием, спальне? Что Вы хотите от меня? Я уверен, что Ваш диагноз не так оптимистичен, как Вы старательно выставляете. Но Вы, как хищник, ждёте любой оплошности жертвы, которая станет сигналом уничтожить её! Я давно перестал верить в сострадание… Вы жалеете не меня, но того, что в Вашей логической цепочке недостаёт очевидностей. Вы не знаете поражения и любите ясность, самую банальную отчётливость во всяком деле и поступке. Вы робот, даже имея душу… — Мне, в самом деле, сложно разобрать, к чему Вы клоните. При всём уважении к Вашему положению в учёной среде (насколько мне известно, вы ведёте исследования в области метафизики и, ещё более мне не понятных, областях) прошу, Михаил Павлович, дайте определённый отчёт всего произошедшего. Я не настолько развит в литературных изысках и проблемах «безвозвратных дверей», но действительно имею шанс Вам помочь. Преступление, совершённое Вами, нестандартно и чрезвычайно странно. Смею уверить, современным законодательством не установлено наказание за убийство… кхм… подобных существ. Быть может, Вы называете меня «роботом» — как вам угодно! — но от правосудия отступать не в моих правилах. Вы должны сотрудничать. Вопрос справедливости!

Скрыжников видимо задумал протестовать; он был настроен развить диспут, но последние слова следователя подействовали ошеломляюще. Конечно, Эдуард сам не ожидал столь высокопарного выкрика, но в тот момент порыв был отчаянно-сильным и звучал искренне.

— Я… пойду.

— Выдавил наконец-то Михаил и недоверчиво ощупал больную ногу, точно всё ещё пытался проснуться где-нибудь в самом беззаботном Начале, когда ещё существовал выбор и намечалось счастье неведения.

Становилось больно и страшно от каждой новой вспышки молнии. В огромной палате звучало сердце, настолько громко стучало это сердце, что, казалось, ему суждено лопнуть, разорваться, умереть в агонии страха.

— Мама! — но голос срывался.

В какой-то момент палата светлела, полурастворялась и слышался голос матери:

— Я здесь, родной, я здесь… — она стискивала руку ребёнка, борющегося с болезнью, и повторяла, — всё пройдёт, пройдёт, я здесь… И прошло, но с неожиданной развязкой. Все, возможно, и рассмотрели необычайность в случившемся, но по человеческому обыкновению бросились забывать и молчать. Миша выздоровел. Врачи уверяли, что мальчик легко отделался, болезнь обхитрить на такой стадии невозможно и несколько раз обескураженно заявили «чудесное исцеление». Отец благодарил доктора, судьбу, Бога поочерёдно, судорожно глотая слова и сильно переживая. А мать слегла на следующий день и умерла, хотя, каждый мог поклясться, накануне она была совершенно здорова и обнадёжена повторным спасением сына. Как выяснилось, у семьи Скрыжниковых пять лет назад должны были появиться на свет два сына. Но роды оказались тяжёлыми, и возможно было сохранить жизнь только одному ребёнку… только Михаилу.

— Копайте! — повторил следователь. Его глаза мистически отблёскивали и жадно сверлили землю, точно сейчас оттуда выползут чудовища и утвердят существование запредельного. Скрыжников вздрогнул.

— Затея пустая. Он будет выглядеть совершенно, как человек. Я не могу… — Дайте сюда! — Эдуард раздражённо схватился за лопату и принялся расчищать спутанную траву. Михаил вцепился в локоть следователя и сердито встряхнул:

— Не стоит… два года… — Отойдите! — почти зарычал Эдуард, но потом спохватился и добавил со старательной мягкостью, — Я понимаю Ваши чувства, но Вы обязаны переменить Ваш настрой. Мы обсуждали, и теперь мне необходимы доказательства… Это решено, Миша, — добавил он даже с некоторой теплотой в голосе.

— Тогда… я сам. Пожалуй, сам.

Земля словно протестовала: была плотной и тяжело давалась. Ветер ворчал и суетился поблизости, осыпая остервенелой моросью. Глухо и мёртво, словно каменные изваяния, темнели ели. Михаил бормотал что-то неразборчивое и дикое, цитировал странные и древние обороты. Его голос дрожал и сливался со скрипом лопаты и шорохами вечера, создавая совершенно неприятное для слуха звучание. Земля медленно разжимала яму под лопатой, как скверную улыбку. Эдуард напряжённо курил, не сдвигаясь с места, не отводя взгляда и, кажется, не думал, только — ждал.

— Дальше я, Вы устали — вынырнул из оцепенения следователь и как-то неестественно двинулся к открывающейся могиле, — Чёрт возьми! Слышите, хватит?

Эдуард приблизился к зияющему краю и зажёг фонарь.