Блюз для Иуды

Подушка была мокрой от слез. Лина перевернула ее и уткнулась щекой в шершавую хлопковую наволочку. С чего вдруг ей все это привиделось? Даже не привиделось, а как сказать иначе — она не знала. Во сне на нее нахлынула странная, непоколебимая уверенность, что Иуда ни в чем не виноват. Тот самый Иуда, который вроде как продал Христа за тридцать серебряников.

Это было щемящее, мучительное чувство. Как же этого человека все ненавидели, как проклинают до сих пор, чисто автоматически, называя любого предателя его именем — и никто даже не удосужился выслушать, что он мог бы сказать в свое оправдание. Ничего удивительного в том, что он повесился — одинокий, всеми затравленный… Откуда — это? Вдруг, ни с того ни с сего. Она же вроде ничего такого… гм… библейского на ночь не смотрела и уж тем более не читала, да и по работе с подобной тематикой в последнее время не сталкивалась. И вообще, так чтобы она плакала во сне — когда такое в последний раз было?

Сон, просто сон, но какой цепкий — жгучее ощущение несправедливости не оставляло ее и сейчас, когда она уже полностью очнулась от дремоты. Не то чтобы он был сюжетный, не то чтобы ей пришли в голову какие-то логические доказательства Иудиной невиновности. Она просто знала теперь, что вот это — правда, и все.

Мобильник-будильник все-таки спохватился и зазвонил — точнее, зажужжал и запрыгал на тумбочке. Лина дернулась, схватила его снова, нажала на отбой. По традиции тяжко вздохнула — вставать не хотелось, хоть и в сон больше не клонило. Впереди была привычная рутина: душ — завтрак всухомятку — перекапывание гардероба — борьба со слегка заедающим дверным замком. К девяти на работу.

К тому времени, когда она добиралась до офиса, все сны — приятные и неприятные — обычно успевали выветриться у нее из головы. Но не этот. Она как будто двигалась по городу в коконе из своего видения, вся оплетенная им.

Из этого кокона все повседневное и будничное виделось чуточку нереальным. Бессмысленная и беспощадная толкотня в метро. Пыльный весенний бульвар, еще не отмытый более-менее сильным дождиком. В переходе — невразумительное бренчание не очень-то хорошо настроенной гитары, шляпа для подаяния на грязном бетоне. На другой стороне — огромное, неуютное здание. Коридоры, коридоры. Разделенное перегородками помещение человек на двести — ньюсрум, 'комната новостей', как все привыкли ее называть на американский манер, хотя по-русски это слово звучало как-то похабненько. Телевизионные экраны на стенах, постоянный гул голосов. Пластик, пластик, пластик — офисная мебель.

— Опаздываете, Евангелина Викторовна, — автоматически пожурила из-за стеклянной перегородки Анжелика, соседка-редактор. При этом она продолжала что-то печатать, привычно сдувая набок слишком длинную блондинистую челку.

— Пара минут всего. Не придирайся. Во вселенском масштабе — сущие пустяки.

Дальше — набор одних и тех же действий. Ввести логин и пароль, получить доступ к сводке новостей от корреспондентов. Выбрать наиболее значимое происшествие. Внести кое-какие стилистические поправки. Вставить заметку в новостную ленту. Повторить процесс.

И не заметишь, как день пролетит.

Когда-то она думала, что работа в информационном агентстве — более романтичная и значимая. Особенно работа редактора. Это ведь человек, который выбирает, о чем люди узнают или не узнают сегодня, а значит — управляет мыслями и настроениями по всей стране.

Сейчас думать не хотелось, совсем. Ко всему постепенно привыкаешь. В конце концов, это занятие ничем не хуже, чем вытачивать гайки на заводе. Пусть несколько механическое, но многие люди так трудятся изо дня в день, и ничего, не жалуются, получают зарплату.

Она сообщала новости — как сообщает новости радиоприемник. Да, поначалу не очень-то приятно сознавать себя машиной. Но что может сделать машина, чтобы стать кем-то еще?

— Анжела? Ты там очень занята?

— А ты сама как думаешь? — недовольно буркнула соседка и на сей раз убрала челку рукой: видимо, отчаялась сохранить прическу незахватанной.

— Давай, чего там у тебя?

— Анжел… Тебе не кажется — это так странно — мы с тобой ближе всего к источнику информации для других людей, точнее — мне раньше казалось, что мы и есть этот источник. Но хоть кому-то рассказать о том, что для меня самой важно, я, похоже, не могу. Не получается. Да в этом потоке новостей никто меня толком и не услышит.

Анжела театрально вздохнула.

— Знаешь что, ты ко мне лучше не приставай сейчас со своими откровениями.

— Откровениями?

— Ну, ты ж мне сейчас начнешь рассказывать, что тяжела и неказиста жизнь бедняги-журналиста. Мол, мы все бежим в колесе — и нам чудится, что оно вращается благодаря нашим усилиям. А на самом деле это оно вращает нас. Бла-бла-бла. Как будто я все это не знаю. Вот давай пойдем обедать в столовку — обе опять немножко поноем на эту тему и успокоимся. А сейчас — вот честно — некогда.

— Ладно, — покорно согласилась Лина, и за перегородкой возобновился цокот наманикюренных ногтей по клавишам.