Сегодня казнили Сэма Тоушера. Точнее, должны были казнить, ведь никто не был уверен в успехе этого предприятия с тех пор, как лет пятнадцать назад такая попытка была принята впервые. В тот раз казнь вынуждены были отменить из-за страшной бури и ливня, угрожавших даже обрушением здания тюрьмы.
11 мин, 13 сек 19041
— Вот именно, святой отец! Вы слепы в своем неведении, слепы, ибо не видите, как Великие боги увядшего мира бродят по земле рядом с вами, как от их шагов меркнут огни на небе и на земле и содрогаются стены домов. Они касаются вас своими когтями, что чертили письмена на поверхности земли ещё в те времена, когда она была лишь раскаленным комком пыли. Но боги стары и не вполне уже могут менять этот мир — им нужна пища, много пищи… И для того, чтобы питать себя, они послали нас, убийц, потрошителей, мясников, чтобы насытить бездонные чрева богов свежей кровью и костями…
Так говорил в тесной кирпичной комнатушке маньяк Сэм Тоушер, говорил долго и до ужаса правдоподобно. Сандерс слушал его с неясной доверчивостью, и, чем больше слов слышал он, тем больший страх обволакивал его сердце. Из темноты за стеной слышались зловещие истории о том, как в безлунные ночи древние боги заглядывают в окна домов, о том, как шаманы на Чукотке и на островах Океании пробуждают из-под земли бесчисленных демонических тварей и приносят им жертвы, порой даже человеческие. Говорил Тоушер и о тех чудовищах, что существуют в самом сердце людской цивилизации, прячась в темных, потаенных уголках городов, притворяясь ветром, и камнями, и… людьми.
— Они тоже нужны, чтобы насыщать богов, — хрипел Сэм, — они воруют по ночам детей через незатворенные окна и скармливают их души тем божествам, что не могут подняться на поверхность из мрачных коридоров подземного Тартара.
Пока произносились эти слова, у священника создавалось четкое впечатление, что за стеной Тоушер был не один, и что в данный момент говорил с ним вовсе не человек, но нечто другое, куда как более древнее и жуткое.
В этот момент убийца за стеной перешёл в стадию завершения повествования и, очевидно, был близок к экстазу: с шипением, кашлем и хрипом он скорее лаял, чем говорил о том, как когда выйдет срок и придёт должное время, Великие боги станут достаточно сильны для того, чтобы явить себя миру, для того, чтобы подняться из своих катакомб и спуститься с заоблачных вершин к людям и пожрать их без числа, высосав всю жизнь из земли, как они сделали это с сотнями и тысячами миров прежде. Дыхание Тоушера стало прерывистым, он закричал вдруг пронзительно и протяжно, так, что даже окно в крыше задребезжало и чуть не раскололось. Этот крик привлек дежурных, находившихся снаружи, и, пока отпиралась дверь и преступника отстегивали от цепей, прикрепленных к полу, в отверстие в стене успела просунуться узкая костлявая, вся покрытая татуировками ладонь Тоушера и начала выцарапывать чудовищно удлинившимися ногтями что-то на кирпичах перегородки. В оцепенении Сандерс смотрел на это зрелище и ещё некоторое время после, пока слышался рев Сэма и треск электрошокеров охраны, не мог вникнуть в суть изображения.
Лишь через несколько минут священник наконец понял: на двух узких красных кирпичах был схематично изображен промежуток между основным корпусом тюрьмы и тем зданием, где только что находился убийца. Через этот промежуток двигалась фигура человека — очевидно, самого Тоушера. Но странной в рисунке была одна деталь: над фигурой человека шла, сгибаясь под неведомой тяжестью и касаясь длинными пальцами земли, огромная скелетообразная фигура, особенно тщательно прорисованная и снабженная подписью «бог». Каким образом преступник успел за столь короткий срок создать это изображение вслепую, Сандерс не знал и, признаться, не слишком хотел узнать. Было ветрено, и солнце клонилось к закату. Западный угол неба алел, переливаясь багрянисто-черными полосами облаков, огненный шар солнца нехотя спускался в их круговерть, посылая прощальные волны жара на сухую, стоптанную землю. Бормотание ведомого конвоирами Тоушера становилось невыносимым, его пронзительные вопли уже довольно долго разносились по тюремному двору, и можно было заметить припавшие к черным решеткам раздраженные и злобно-любопытные лица заключенных, следивших за медленным продвижением приговоренного через двор к виселице. Было безветренно, хотя рыжая, как песок во дворе, роба Тоушера и колыхалась будто под порывами ветра, что-то переливалось под ней, и конвоиры с видимой неприязнью старались, насколько возможно, отстраниться от своего подопечного.
— Пора кончать с ним! — негромко сказал один из стоявших на возвышении рядом с Эгидо. Остальные согласно кивнули. — Вы бы шли в корпус, святой отец, — обратился тот же к священнику, — негоже вам смотреть на такое, да и видок у вас… Не очень, в общем.
Сандерс действительно был бледен, его пугало происходящее, однако, он с твёрдой уверенностью решил дождаться окончания казни, дабы убедиться, что человек, столь испугавший его, исчезнет. Эти мысли плохо укладывались в мораль той религии, что он проповедовал, однако, поделать с ними решительно ничего было нельзя.
Так говорил в тесной кирпичной комнатушке маньяк Сэм Тоушер, говорил долго и до ужаса правдоподобно. Сандерс слушал его с неясной доверчивостью, и, чем больше слов слышал он, тем больший страх обволакивал его сердце. Из темноты за стеной слышались зловещие истории о том, как в безлунные ночи древние боги заглядывают в окна домов, о том, как шаманы на Чукотке и на островах Океании пробуждают из-под земли бесчисленных демонических тварей и приносят им жертвы, порой даже человеческие. Говорил Тоушер и о тех чудовищах, что существуют в самом сердце людской цивилизации, прячась в темных, потаенных уголках городов, притворяясь ветром, и камнями, и… людьми.
— Они тоже нужны, чтобы насыщать богов, — хрипел Сэм, — они воруют по ночам детей через незатворенные окна и скармливают их души тем божествам, что не могут подняться на поверхность из мрачных коридоров подземного Тартара.
Пока произносились эти слова, у священника создавалось четкое впечатление, что за стеной Тоушер был не один, и что в данный момент говорил с ним вовсе не человек, но нечто другое, куда как более древнее и жуткое.
В этот момент убийца за стеной перешёл в стадию завершения повествования и, очевидно, был близок к экстазу: с шипением, кашлем и хрипом он скорее лаял, чем говорил о том, как когда выйдет срок и придёт должное время, Великие боги станут достаточно сильны для того, чтобы явить себя миру, для того, чтобы подняться из своих катакомб и спуститься с заоблачных вершин к людям и пожрать их без числа, высосав всю жизнь из земли, как они сделали это с сотнями и тысячами миров прежде. Дыхание Тоушера стало прерывистым, он закричал вдруг пронзительно и протяжно, так, что даже окно в крыше задребезжало и чуть не раскололось. Этот крик привлек дежурных, находившихся снаружи, и, пока отпиралась дверь и преступника отстегивали от цепей, прикрепленных к полу, в отверстие в стене успела просунуться узкая костлявая, вся покрытая татуировками ладонь Тоушера и начала выцарапывать чудовищно удлинившимися ногтями что-то на кирпичах перегородки. В оцепенении Сандерс смотрел на это зрелище и ещё некоторое время после, пока слышался рев Сэма и треск электрошокеров охраны, не мог вникнуть в суть изображения.
Лишь через несколько минут священник наконец понял: на двух узких красных кирпичах был схематично изображен промежуток между основным корпусом тюрьмы и тем зданием, где только что находился убийца. Через этот промежуток двигалась фигура человека — очевидно, самого Тоушера. Но странной в рисунке была одна деталь: над фигурой человека шла, сгибаясь под неведомой тяжестью и касаясь длинными пальцами земли, огромная скелетообразная фигура, особенно тщательно прорисованная и снабженная подписью «бог». Каким образом преступник успел за столь короткий срок создать это изображение вслепую, Сандерс не знал и, признаться, не слишком хотел узнать. Было ветрено, и солнце клонилось к закату. Западный угол неба алел, переливаясь багрянисто-черными полосами облаков, огненный шар солнца нехотя спускался в их круговерть, посылая прощальные волны жара на сухую, стоптанную землю. Бормотание ведомого конвоирами Тоушера становилось невыносимым, его пронзительные вопли уже довольно долго разносились по тюремному двору, и можно было заметить припавшие к черным решеткам раздраженные и злобно-любопытные лица заключенных, следивших за медленным продвижением приговоренного через двор к виселице. Было безветренно, хотя рыжая, как песок во дворе, роба Тоушера и колыхалась будто под порывами ветра, что-то переливалось под ней, и конвоиры с видимой неприязнью старались, насколько возможно, отстраниться от своего подопечного.
— Пора кончать с ним! — негромко сказал один из стоявших на возвышении рядом с Эгидо. Остальные согласно кивнули. — Вы бы шли в корпус, святой отец, — обратился тот же к священнику, — негоже вам смотреть на такое, да и видок у вас… Не очень, в общем.
Сандерс действительно был бледен, его пугало происходящее, однако, он с твёрдой уверенностью решил дождаться окончания казни, дабы убедиться, что человек, столь испугавший его, исчезнет. Эти мысли плохо укладывались в мораль той религии, что он проповедовал, однако, поделать с ними решительно ничего было нельзя.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 4
