Болото пепла

— О, нет, я вовсе не это имела в виду! — вскричала в отчаянии Фуксия и бросилась к установленному в углу дубовому трюмо. Эта старинная конструкция была припорошена пылью (никто из сестёр не любил убираться), а каждый ящичек снабжён узорчатыми медными уголками и круглой малахитовой ручкой. Здесь сёстры хранили самое дорогое.

Зеркало отразило её взволнованно вздёрнутые брови и виновато кривящиеся губы. Фуксия выдвинула верхний ящик и достала покоившуюся в нём массивную, но при этом премилую шкатулку-ларь. В ней на синем бархате лежал округлый предмет, напоминающий шар для игры в кегли. Она бережно взяла его в руки и поставила на трюмо.

— Надеюсь, ты не сердишься, любовь моя, — сказала она, — твоя улыбка навсегда останется самой любезной моему сердцу!

С трюмо на неё уставилась невидящими глазами голова молодого мужчины. Верхняя часть, повыше бровей, была аккуратно спилена — иначе вмятина с запутавшимися в волосах осколками черепа в том месте, куда пришёлся удар, испортила бы всё впечатление. Его рот был растянут в неестественной улыбке, напоминающей гримасу, будто кто-то насильно раздвинул несчастному челюсти. Кожа, хоть и была сероватой, отлично сохранилась. От неё приятно пахло лимонником, орхидеями, пчелиным воском и совсем капельку — кислым химическим препаратом.

Фуксия заправила каштановую прядку ему за ухо и поцеловала в чуть липкие губы. А потом вынула из того же ящичка черный бархатный чехол с палочками для полировки и принялась натирать одной из них его зубы, и так напоминающие белоснежные кусочки сахара.

— Как думаешь, — обратилась она через плечо к Лаванде, — может, стоит купить ему головной убор? На прошлой неделе я видела на ярмарке прелестнейший берет с петушиным пером. Он оттенил бы его глаза (и скрыл бы некоторые отсутствующие части головы, подумала она, но вслух этого, конечно, не сказала).

— Что ж, может, и стоит. Но я непременно пойду с тобой — у тебя ужасный вкус. А теперь, дай-ка я поцелую нашего Лэммюэля на ночь.

Фуксия послушно взяла голову в руки и поднесла к постели Лаванды. Та с нежностью чмокнула его в губы — от свеженатертых зубов приятно пахло шалфеем.

— Приятных снов, любимый, — сказала она, и Фуксия погасила прикроватную лампадку, а потом на цыпочках вернулась к трюмо, водрузила голову обратно в ларь и спрятала его в ящик.

Закрывая ставни, она бросила задумчивый взгляд на следы, оставленные на дорожке хирургом, и тихонько вздохнула, после чего юркнула под одеяло и, не успев перевернуться на другой бок, заснула самым мирным сном. В своих видениях она всю ночь беседовала с мастером Блэком и, наверное, говорила что-то до крайности умное, потому что он улыбался ей самым чарующим образом и посверкивал идеально отполированными зубами.

Когда Эшес вернулся к себе, Охра уже ушла, но Роза ждала его и, как могла, сохраняла ужин в теплом виде. Они устроились на кухне, и даже вонь дешевых свечей из свиного сала не могла задушить дивного пряного аромата. Он едва не застонал при виде сочащейся жиром бараньей лопатки, хрустящая кожица которой просто молила о том, чтобы её поскорее содрали зубами и съели, сладко причмокивая. Молодая картошка и кружка тернового эля довершали картину.

Разом заглотив добрые полпорции, он привычно сунул мясистую косточку под стол, и только когда Роза положила перед ним кусок отличного пирога с ревенем, сообразил, что всё ещё держит её в руках. Нагнувшись, пошарил глазами под столом.

— А где Ланцет? — удивился он.

— Не знаю, — пожала плечами Роза, — Да вы не гоношитесь так, лучше пирога откушайте. Гуляет где-то, скоро сам вернётся.

— И давно ты видела его в последний раз?

Роза призадумалась.

— Перед ужином, вроде, — неуверенно сказала она, — вернее, после обеда, да, точно, тогда и видела: всё крутился рядом, пока крыльцо скоблила.

Эшес решительно отодвинул стул и поднялся из-за стола.

— Пойду, покличу его.

И, несмотря на протесты Розы, у которой «чай стыл» и«пирог сох», покинул кухню. Возле дома Ланцета не оказалось. Сперва Эшес позвал его с крыльца, ежесекундно ожидая, что длинная черная тень вот-вот вынырнет из-за угла дома, и пёс, привстав на задние лапы, положит передние ему на плечи, виновато заглядывая в глаза. Но Ланцет не отзывался. Он и раньше убегал ввечеру, но всегда успевал вернуться до того, как запирали ворота на ночь, будто под шкурой у него был вшит хронометр.