Выйдя, наконец, из душного давящего подземными сводами метрополитена, я окуналась в теплые ласковые лучи весеннего солнца. Люди и машины необычайно яркие, среди пробуждающейся природы удивляли обилием красок под майским солнцем, после затянувшейся зимы. Два квартала, поворот в старый микрорайон, изобилующий старыми сталинскими пятиэтажками. Отгремел праздничным салютом праздник победы, парад немногочисленных ветеранов.
10 мин, 10 сек 8664
Что во время освобождения Германии наш отряд встретил ожесточенное сопротивление остатка немецких войск в районе Магдебурга и нас с тремя ранеными товарищами отправили в тыл на лечение в поселение близ Гарца. Там располагался временный госпиталь. Обстрелы не так тревожили эту горную местность и у наших войск образовалось нечто вроде перевалочного тылового пункта. Местные, достаточно дружелюбные к советским войскам жители, оказывали посильную помощь. Как и многих молодых бойцов меня звал долг и новизна геройского освобождения Берлина, но главфельдшер не давал выписки не одному из наших раненых бойцов, несмотря на боеспособное после ранения состояние. И мы были вынуждены прогуливаться в тихой спокойной местности под присмотром литовских медсестер, шикающих на нас за каждое неровное движение. Дом, в котором располагался госпиталь, был построен, судя по виду в начале-конце XVII-XVIII века. Величественный и просторный, особняк не тронутый войной, лишь скудным уходом за садом выдавал древность и запустение. Чистый горный воздух и отсутствие прямых боевых действий наверняка расслабили наших бойцов. Мы уже были вполне готовы к наступлению. Но предписание РФК не давало нам права участвовать в военных действиях. Скучно шатаясь по саду около особняка, мы грезили подвигами об освобождение народов из-под фашистского ига, только вот подвигов больше чем нарубить дров для кухни и прогулок по горной местности не предвиделось. То, о чем я вам хочу поведать, случилось в ночь с 30 апреля на 1 мая. В нашем госпитале появилась новая медсестра. Молодая и красивая немка из перешедших на нашу сторону оккупантов. С правильными чертами лица, зеленоглазая, стройная и, несмотря на языковой барьер, весьма приветливая, с немецкой педантичностью исполнявшая свою работу. Я как мужчина все же отмечал стройность ее стана и недвусмысленные намеки.
— Простите мне неприличные подробности.
— Старик явно смутился, но тяжело вздохнув, продолжил рассказ.
Она казалась иногда мне ангелом, настолько свежей и юной, но вместе с тем было что-то неуловимо зловещее в ее красоте. Но я грезил о девушке, оставшейся в моей памяти в копне спутанных светло-русых волос опаленных солнцем и пожарами войны. Стоявшей передо мной в солдатской гимнастерке среди разрушенной деревни Рязанской области. Как сейчас помню ее трогательный, добрый взгляд серо-стальных глаз, она прижимала к груди редкие весенние цветы, собранные мной и сбивчиво говорила о победе и все умолявшей вернуться меня живым. Я писал ей письма, на которые не получал ответа, веря что мои слова, написанные на тыльной стороне обрывков пропагандистских листовок, дойдут до нее и поэтому немецкая рыжеволосая красавица была для меня далеким эфемерным призраком. Но мои молодые товарищи оказывали ей знаки внимания. Девушка, мягко говоря, не отличалась нравственностью и общепринятым воспитанием. Заигрывая и допуская фривольности с моими однополчанами, она смогла соблазнить сразу двух ребят из моей роты, да найдут упокоение их грешные души. Совсем молодые ребята не так часто встречавшие женщин в то тяжелое время, а уж таких, мягко говоря, контактных, были буквально заворожены, молодой, по сравнению с остальным персоналом яркой и красивой женщиной.
В ту памятную ночь желто-рыжая луна ярко светила в окна нашего временного убежища. Неодолимая сила заставила меня встать с грубо сваренной из кусков арматуры больничной кровати. Было светло как днем. Свет луны был такой яркий, что я видел каждую вещь в комнате, оборудованной под госпиталь, будь то бутылка морфина в аптечном стеклянном шкафу или полу-ржавая банка ИРП на тумбочке около койки. Встав с кровати, я накинул китель, прогремевший в ночной тиши лязгом медалей. Напротив меня храпел раненный однополчанин с ампутированной рукой, вздрагивая во сне под непривычно ярким светом луны, шепча иногда обрывки ничего не означавших фраз. Все в комнате насколько хватало глаз, было словно подчеркнуто, а темные предметы были необычайно ярки в бледном свете и первое что бросилось в глаза — две пустые койки. Смутно оглядевшись, я обернулся к широко распахнутому окну и выглянул во двор на неухоженный, залитый лунным светом, небольшой больничный сад. Занавески несмотря на отсутствие сквозняка плавно поднимались, отбрасывая причудливые тени, страх сковал все мои члены от того что увидел и я застыл как камень вцепившись руками в широкий подоконник.
— Простите мне неприличные подробности.
— Старик явно смутился, но тяжело вздохнув, продолжил рассказ.
Она казалась иногда мне ангелом, настолько свежей и юной, но вместе с тем было что-то неуловимо зловещее в ее красоте. Но я грезил о девушке, оставшейся в моей памяти в копне спутанных светло-русых волос опаленных солнцем и пожарами войны. Стоявшей передо мной в солдатской гимнастерке среди разрушенной деревни Рязанской области. Как сейчас помню ее трогательный, добрый взгляд серо-стальных глаз, она прижимала к груди редкие весенние цветы, собранные мной и сбивчиво говорила о победе и все умолявшей вернуться меня живым. Я писал ей письма, на которые не получал ответа, веря что мои слова, написанные на тыльной стороне обрывков пропагандистских листовок, дойдут до нее и поэтому немецкая рыжеволосая красавица была для меня далеким эфемерным призраком. Но мои молодые товарищи оказывали ей знаки внимания. Девушка, мягко говоря, не отличалась нравственностью и общепринятым воспитанием. Заигрывая и допуская фривольности с моими однополчанами, она смогла соблазнить сразу двух ребят из моей роты, да найдут упокоение их грешные души. Совсем молодые ребята не так часто встречавшие женщин в то тяжелое время, а уж таких, мягко говоря, контактных, были буквально заворожены, молодой, по сравнению с остальным персоналом яркой и красивой женщиной.
В ту памятную ночь желто-рыжая луна ярко светила в окна нашего временного убежища. Неодолимая сила заставила меня встать с грубо сваренной из кусков арматуры больничной кровати. Было светло как днем. Свет луны был такой яркий, что я видел каждую вещь в комнате, оборудованной под госпиталь, будь то бутылка морфина в аптечном стеклянном шкафу или полу-ржавая банка ИРП на тумбочке около койки. Встав с кровати, я накинул китель, прогремевший в ночной тиши лязгом медалей. Напротив меня храпел раненный однополчанин с ампутированной рукой, вздрагивая во сне под непривычно ярким светом луны, шепча иногда обрывки ничего не означавших фраз. Все в комнате насколько хватало глаз, было словно подчеркнуто, а темные предметы были необычайно ярки в бледном свете и первое что бросилось в глаза — две пустые койки. Смутно оглядевшись, я обернулся к широко распахнутому окну и выглянул во двор на неухоженный, залитый лунным светом, небольшой больничный сад. Занавески несмотря на отсутствие сквозняка плавно поднимались, отбрасывая причудливые тени, страх сковал все мои члены от того что увидел и я застыл как камень вцепившись руками в широкий подоконник.
Страница 2 из 4
