Выйдя, наконец, из душного давящего подземными сводами метрополитена, я окуналась в теплые ласковые лучи весеннего солнца. Люди и машины необычайно яркие, среди пробуждающейся природы удивляли обилием красок под майским солнцем, после затянувшейся зимы. Два квартала, поворот в старый микрорайон, изобилующий старыми сталинскими пятиэтажками. Отгремел праздничным салютом праздник победы, парад немногочисленных ветеранов.
10 мин, 10 сек 8665
Та самая молодая немецкая медсестра в непривычной для ее должности одежде, на тот момент в кружевном бальном платье, кружилась в лунных бликах, в непонятном манящем танце закидывая голову, а два моих товарища будто слепые и хохоча как безумные, пытались ее поймать. Кружась, она отступала к лесу, своими плавными движениями зовя двух, будто не повинующихся себе моих сослуживцев. Те, делая нелепые попытки догнать ее периодически оступались, падая в грязь после прошедшего утром дождя, но, повинуясь чарующему танцу, видать не в силах, оторвать от роковой красавицы взор, шли за ней даже на корточках. Мне в этот момент стало невыносимо страшно, так как глядя на танец в лунном свете мне невыносимо хотелось присоединиться к товарищам, но не просто спуститься в сад, а выйти в окно, будто это дверь. Я, насколько позволял пронизывающий страх, высунулся в окно и окликнул товарищей по имени-званию, те даже не оглянулись, зато танцовщица, остановившись, подняла на меня взгляд своих зеленых глаз. Полуулыбнувшись необычно яркими, здесь я бы сказал «спелыми» губами, она моргнула пушистыми ресницами, заставляя меня глядеть в бездонный омут ее глаз… И не было больше ничего, ни неухоженного парка во дворе госпиталя ни товарищей с безумно подобострастными лицами, было только ярко зеленое море ее глаз и я в них тонул. Не осознавая, что я делаю, я сделал шаг в это море и свет луны исчез, парк, товарищи и нелепая танцовщица в бальном платье все растворилось в омуте зеленых глаз ведьмы.
Утренний холод пронизывал насквозь, рассвет неторопливо с трудом проталкивал свет сквозь туман, я лежал среди камней в одном исподнем, прикрытый кителем насквозь мокрым от росы. Рука отказывалась повиноваться, отдаваясь острой болью в плечо и видимо была сломана. С трудом поднявшись, я огляделся, туман ровным покровом застилал горную местность, я явно был на возвышенности. Не особо вдаваясь в подробности, как я здесь оказался, явно в отдалении от госпиталя, смутно припоминая недавнее происшествие, я двинулся вперед сквозь бледную дамку тумана. Громко окликнув товарищей, я прислушался, ожидая ответа, но тишина была такая как на дне морском. Ни зверь, ни птица не издавали, ни звука, рука мерзко саднила, но вдруг я услышал разговор так явственно, как будто находился с говорившими, тет-а-тет. Говорили двое, судя по голосам старуха и совсем юная девушка, речь была явно на немецком, я зычно крикнул и прислушался к ответу, машинально шаря около бедра в поисках не положенной по больничному уставу кобуры. Голоса на миг смолкли, затем возобновились, старуха явно ругалась, а девушка жалобно отвечала. Кутаясь в мокрый от росы китель, я шел на глухой звук разговора и чем выше поднимался, тем отчетливей становились голоса. Туман ближе к вершине рассеивался и я вышел на ровное место, увиденное заставило подняться волосы дыбом. На свободной от всепоглощающего тумана поляне в утреннем свете, будто стеклянный полыхал костер. Два моих товарища, явно мертвые, с распоротой грудиной были растянуты над пламенем на деревянных связанных из веток распорках. Их бледные тела обнаженные, над костром зафиксированные в крестообразном положении, уже дымились, источая запах жженой плоти, а полнолунная рыжая танцовщица сидела на коленях перед уродливой старухой, облаченной, как и она в старинное в кружевах бальное платье. То, что держала в узловатых руках старуха, заставило меня пошатнуться: с человеческого ещё недавно явно бившегося сердца обмотанного кучей кишок, на грязные кружева старинного платья капала кровь. Оглянувшись на меня, старая карга зашипела, а девушка вдруг встала на четвереньки и, изогнувшись как зверь явно приготовилась к броску. В этот момент мне стало настолько страшно, что даже первые ощущения боя на передовой померкли перед этими двумя ужасными женщинами и я, стремглав, бросился от них, спотыкаясь в тумане на горной гряде… Больше я никогда их не видел, остатки нашего отряда были мобилизованы в наступление на Берлин на следующий же день, а особисты прибывшие по поводу исчезновения двух моих товарищей замяли дело, не предавая огласке. Только немногочисленные местные старики и старушки с тревожным взглядом крестили меня вслед вместе с уходящим, полком двупалым распятием. 9 мая я вместе с остальными вошёл в освобожденный Берлин и все мы плакали и радовались как дети, паля в воздух из различного оружия. Почти никому я никогда не рассказывал этот случай, тая в себе эту историю, видя как внучка моей соседки каждый день одевается, выходя из дома, так как те напугавшие меня в молодости женщины, пока не появились вы.
— Знайте, старик уже не глядел на меня, — в вас есть что-то неуловимо знакомое, но пугающее, простите что отвлек вас.
Дед на скамейке все ещё держал потухшую папиросу и устремил наполненный воспоминаниями взгляд в весеннее голубое небо. Смешанные чувства вызвал рассказ ветерана и я, поднявшись, одернула кружевную черную юбку и устремила взгляд ярко зеленых глаз на старика.
Утренний холод пронизывал насквозь, рассвет неторопливо с трудом проталкивал свет сквозь туман, я лежал среди камней в одном исподнем, прикрытый кителем насквозь мокрым от росы. Рука отказывалась повиноваться, отдаваясь острой болью в плечо и видимо была сломана. С трудом поднявшись, я огляделся, туман ровным покровом застилал горную местность, я явно был на возвышенности. Не особо вдаваясь в подробности, как я здесь оказался, явно в отдалении от госпиталя, смутно припоминая недавнее происшествие, я двинулся вперед сквозь бледную дамку тумана. Громко окликнув товарищей, я прислушался, ожидая ответа, но тишина была такая как на дне морском. Ни зверь, ни птица не издавали, ни звука, рука мерзко саднила, но вдруг я услышал разговор так явственно, как будто находился с говорившими, тет-а-тет. Говорили двое, судя по голосам старуха и совсем юная девушка, речь была явно на немецком, я зычно крикнул и прислушался к ответу, машинально шаря около бедра в поисках не положенной по больничному уставу кобуры. Голоса на миг смолкли, затем возобновились, старуха явно ругалась, а девушка жалобно отвечала. Кутаясь в мокрый от росы китель, я шел на глухой звук разговора и чем выше поднимался, тем отчетливей становились голоса. Туман ближе к вершине рассеивался и я вышел на ровное место, увиденное заставило подняться волосы дыбом. На свободной от всепоглощающего тумана поляне в утреннем свете, будто стеклянный полыхал костер. Два моих товарища, явно мертвые, с распоротой грудиной были растянуты над пламенем на деревянных связанных из веток распорках. Их бледные тела обнаженные, над костром зафиксированные в крестообразном положении, уже дымились, источая запах жженой плоти, а полнолунная рыжая танцовщица сидела на коленях перед уродливой старухой, облаченной, как и она в старинное в кружевах бальное платье. То, что держала в узловатых руках старуха, заставило меня пошатнуться: с человеческого ещё недавно явно бившегося сердца обмотанного кучей кишок, на грязные кружева старинного платья капала кровь. Оглянувшись на меня, старая карга зашипела, а девушка вдруг встала на четвереньки и, изогнувшись как зверь явно приготовилась к броску. В этот момент мне стало настолько страшно, что даже первые ощущения боя на передовой померкли перед этими двумя ужасными женщинами и я, стремглав, бросился от них, спотыкаясь в тумане на горной гряде… Больше я никогда их не видел, остатки нашего отряда были мобилизованы в наступление на Берлин на следующий же день, а особисты прибывшие по поводу исчезновения двух моих товарищей замяли дело, не предавая огласке. Только немногочисленные местные старики и старушки с тревожным взглядом крестили меня вслед вместе с уходящим, полком двупалым распятием. 9 мая я вместе с остальными вошёл в освобожденный Берлин и все мы плакали и радовались как дети, паля в воздух из различного оружия. Почти никому я никогда не рассказывал этот случай, тая в себе эту историю, видя как внучка моей соседки каждый день одевается, выходя из дома, так как те напугавшие меня в молодости женщины, пока не появились вы.
— Знайте, старик уже не глядел на меня, — в вас есть что-то неуловимо знакомое, но пугающее, простите что отвлек вас.
Дед на скамейке все ещё держал потухшую папиросу и устремил наполненный воспоминаниями взгляд в весеннее голубое небо. Смешанные чувства вызвал рассказ ветерана и я, поднявшись, одернула кружевную черную юбку и устремила взгляд ярко зеленых глаз на старика.
Страница 3 из 4
