Брошенный карандаш

Голос стюардессы по громкой связи исказился, поплыл и сменился треском. Свет на секунду загорелся ярче, а потом погас. Самолет начал трястись, как лист на ветру, а пассажиры — ясно, что было с пассажирами. Две новых молнии — одна за другой — ударили в корпус. Кажется, заискрила турбина.

Паника с плотоядной ухмылкой вылезла из складок длинной юбки одной истерички в огромных очках и, злобно хихикая, поползла по сидениям, раскинула свои рваные крылья, обвилась вокруг каждого дрожащего пассажира, подступаясь к тем, кто еще держал себя в руках.

Она не двигалась. Перед ней был чистый лист бумаги. В руке — карандаш. Грифель мелко-мелко дрожал.

Вздохнула, шарахнула за стеклом молния, свет включился и выключился. Кажется, весь разумный мир рухнул в небытие. Ужас висел на каждом бледном лице. Вопли, всхлипы людей и визги детей витали вокруг, бились в стекла, катались по полу. Нет, это кто-то просыпал орехи в шоколаде… Салон будто пульсировал в голубых вспышках, врывающихся сквозь иллюминаторы. А все звуки подъедал хор грома.

Она сидела без движения над тетрадью, отблески ложились на бумагу. Молнии высвечивали ее белое лицо, завешанное растрепанными темными волосами, и они казались седыми. Нахмуренные брови, тяжелая складка между ними… И молнии падали в ее огромные глаза, застревали там. Она не двигалась.

Ты погибнешь. Ты ведь погибнешь, милая.

Паника смеялась и глумилась над беззащитным страхом людей. Когда самолет дернуло и понесло вниз и влево, она посмотрела затуманенным взглядом на панику. Прямо ей в глаза. В облаках распахнулся гибельный зев — специально для самолета со странной девушкой на борту, девушкой, у которой в руке зажат странный карандаш.

Пусть.

Пусть? Как это так, пусть?

Дети плачут, кто-то из взрослых читает молитвы, а самолет рушится в пропасть. В этом небе нет бога.

В этом небе я — бог!

Нет. Ты просто-напросто глупый карандаш! И я тогда сказала НЕТ!

Она закрыла глаза и написала строчку. Ее будто током ударило, тетрадь захлопнулась и завалилась в щель между сидениями. Сумка упала с колен. Она отпихнула ее ногой, рывком освободилась от ремня безопасности, перебралась через потерявшую сознание соседку и оказалась в проходе — прямо посреди царства хаоса и криков.

Молния, грохот, новый рывок, но она устояла на ногах. Подняла голову. Глаза горят, из губы — то ли прокушенной, то ли разбитой — сочится кровь.

Ну ладно, посмотрим, кто кого!

Она стоит, подняв руки, и в одной из них зажат белый карандаш.

Этим ты ничего не добьешься, ничего не исправишь. А я исполню твое желание! Любое твое желание!

Вспышки молний осветили ее лицо и отступили, напугавшись глаз.

Конечно, исполнишь.

Самолет тряхнуло.

Нет, ты не можешь! Ты не сможешь! Ты не имеешь права!

Треск и рывок. Она упала на колени, больно ударившись о подлокотник. Она вскрикнула и вдруг вспомнила, как впервые захотела это сделать.

Теперь я — твой лучший друг. Ты молодец, что пошла на это. Совсем забыл: не пытайся меня уничтожить. Даже попытка избавиться от меня приведет тебя к гибели. Как того беднягу, который бросил меня в грязь у остановки. А я не желаю быть брошенным карандашом.

Ты лжешь.

Тебе — никогда, милая! Помнишь, шел дождь? Ты подобрала меня, очистила от грязи. Ты мне нравишься. Мне нравится, что ты ненавидишь людей. Мне нравится, что ты ненавидишь меня. И при этом миришься со мной, используешь — ты слабенькая. Я люблю таких. С ними хорошо.

Ты лжешь!

Теперь я — часть тебя. Ты можешь ненавидеть меня. Но уничтожить — нет. Еще никто не смог. Мы поняли друг друга? Вот и славно. Добро пожаловать в мой мир. Милая.

Она поднялась с колен и взялась за карандаш второй рукой.

Ты не сможешь! Я приказываю тебе! Я… Она переломила карандаш пополам: щелк.

— Это я приказываю тебе, — сказала она, отбросила обломки и стерла кровь с губы.

В салоне зажегся свет и больше не мигал. Гром гремел все дальше, самолет миновал грозовую тучу. Почти не трясло.

Она пробралась к своему креслу, села, прислонилась пылающим лбом к иллюминатору. Прохладное стекло показалось ей обжигающим. Посмотрела на свои ладони: в них впились несколько деревянных щепок, проступили капельки крови.

На лица пассажиров возвращалась краска. Они перестали напоминать жертв монстров из старых черно-белых ужастиков. Они начали переговариваться, страх сменился возбуждением, люди стали обсуждать произошедшее. Кое-кто еще нервно причитал, не все дети успокоились, но паника ушла.

Самолет восстановил высоту, лег на правильный курс. Стюардесса объявила, что чрезвычайное положение снято, что сейчас все в порядке. Она позвала вторую стюардессу и пошла к загоревшейся лампочке вызова над одним из кресел. Пострадавший пилот пришел в сознание. Врач и мужчина в клетчатой рубашке сидели рядом с ним на освобожденных креслах.

Два кусочка белого карандаша подрагивали на полу. Они были испачканы красным и, казалось, сами кровоточили. Разве такое бывает? Но никому не было дела до двух странных деревяшек.

Она смотрела на свои ладони и улыбалась. Все было хорошо.

Хорошо и правильно.