— Ну, вот мы и дома, — Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, — думаю, тебе пора.
23 мин, 52 сек 13865
Бука снова был голоден.
За последние несколько лет бабушка постарела в десятки раз сильнее. Иногда Соне в голову приходило, что Бука и к этому приложил руку — но это вряд ли, потому что бабушка до последнего упрямо отрицала, что что-то не так. Лина просто была «трудным ребенком» а Соня«хотела оказаться в центре внимания, поэтому придумывала всякое».
Бабушка ничего не видела и ничего не понимала. Возможно, в этом была особенность того, что происходило — взрослые не понимали ровным счетом ничего. Пускай даже у них под носом происходило что-то невероятное — они просто не видели этого.
О, Соня пыталась открыть бабушке глаза. Она звонила с анонимных номеров в социальные службы (вскоре после того, как Лина снова начала говорить сама с собой), ночевала на улице, впадала в истерики. Ничего не помогало.
Лина медленно превращалась во что-то все менее человеческое. Она не говорила, мало ела, редко отзывалась на свое собственное имя. Бабушке пришлось перевести ее на домашнее обучение. В свои двенадцать Лина не знала, как правильно умножать и писала предложениями, что состояли из трех-четырех слов.
Она постоянно смотрела. Как только кто-то появлялся в поле ее зрения, она уже не отводила взгляд — продолжала пялиться так, будто прикидывала пищевую ценность жертвы. В этом… существе не осталось почти ничего человеческого, почти ничего от той милой и веселой Лины, которая побежала разбирать рюкзачок в свою новую комнату.
Винила ли себя Соня? Да.
Поменялась ли бы она с Линой местами?
Да ни за что. Было кое-что, что стало последней каплей, толкнувшей Соню на переезд.
Бука снова был голоден.
Он съел девочку, которая пришла поиграть к Лине. Бог знает, зачем она это сделала, но родители заявили о пропаже, и вскоре выяснилось, что ее видели в компании Лины накануне исчезновения. Никому ничего не удалось доказать, Лина сказала, что просто спросила у девочки что-то и они разговорились (трижды «ха» Лина никогда и ни с кем не говорит просто так).
Но Соня знала. Она видела, что дверь кладовки кто-то открывал — Соня всегда закрывала каждый замок, что был на двери, а на этот раз там была накинута только одна цепочка. Она видела у Лины в комнате чужую одежду — совсем не по размеру — и видела ту же одежду в описании пропавшей.
В конце концов, она видела, каким взглядом Лина смотрела на листовки с информацией о бедняжке — и ей все было ясно.
Они сожрали десятилетнюю девочку. Черт знает, как Лина заманила ее в кладовку, но родители не найдут ее. Ее уже никто не найдет.
И Соня не хотела становиться следующей.
— С Новым Годом! — воскликнула Соня, как только куранты пробили двенадцать, — С новым счастьем!
Лина ее энтузиазм не разделяла. Она выглядела уставшей и немного раздраженной, будто бы что-то ей мешало, заставляло дергаться и то и дело бросать взгляды куда-то поверх головы сестры. Соня предпочитала не обращать на это внимания — и вообще не выходить из комнаты отца, куда девушки перенесли стол с едой.
И не выходить в коридор.
Только не выходить в коридор.
Чокнулись, выпили. Лина едва пригубила дешевое шампанское, даже не притронувшись к еде. Соня выпила уже три бокала — и в голове начинало слегка шуметь. Вопросительно взглянув на сестру и не заметив никакого протеста, Соня подожгла сигарету, не утруждая себя дорогой до балкона.
«Все хорошо, Лине просто неуютно. Мы не виделись много лет, я даже не посещала ее в больнице, естественно, она обижена. Еще пара дней, и она отправиться обратно в больницу, и так до следующих праздников. Просто потерпи. Не все сразу».
— Я приготовила тебе подарок, — то ли от алкоголя, то ли еще почему-то, но голос Лины звучал как-то приглушенно.
— Извини, я… ничего тебе не купила, — Соня попыталась улыбнуться, но ее тело ее не слушалось. Слишком много алкоголя, несколько сигарет и квартира, в которой она не появлялась уже несколько лет — не самое лучшее сочетание под Новый Год.
«Может, не все так плохо. Может, она меня простила?».
Упаковка зашуршала под непослушными пальцами Сони. На губах постепенно расцветала улыбка — все точно так же, как в детстве, когда Лина мастерила ей подарки из картошки и спичек, только на этот раз…
На этот раз это была кукла.
Кукла из ваты.
— Узнаешь?
— Лина встала и подошла к сестре, коснувшись ее плеча, — Это то, что ты мне пообещала…
Краем уха Соня уловила звук, исходящий откуда-то сзади. Звук, который заставил ее кожу покрыться мурашками, а дыхание — замереть.
Скрип. Скрип двери кладовки.
— То, что ты мне пообещала взамен на мою жизнь, — тихо прошептала Лина.
Соня чувствовала это. Чувствовала, что дверь кладовки открыта, слышала шаги, ощущала запах — влаги, пыли и чего-то еще.
Булки с маком. Той самой, что она так и не попробовала.
По телу Сони расползался ужас. Такой же, как тринадцать лет назад, когда она лежала в постели, чувствуя чей-то внимательный взгляд сквозь зеркало. Такой же, как когда она увидела царапины на двери кладовки. Такой же, как все те годы, только в разы сильнее.
За последние несколько лет бабушка постарела в десятки раз сильнее. Иногда Соне в голову приходило, что Бука и к этому приложил руку — но это вряд ли, потому что бабушка до последнего упрямо отрицала, что что-то не так. Лина просто была «трудным ребенком» а Соня«хотела оказаться в центре внимания, поэтому придумывала всякое».
Бабушка ничего не видела и ничего не понимала. Возможно, в этом была особенность того, что происходило — взрослые не понимали ровным счетом ничего. Пускай даже у них под носом происходило что-то невероятное — они просто не видели этого.
О, Соня пыталась открыть бабушке глаза. Она звонила с анонимных номеров в социальные службы (вскоре после того, как Лина снова начала говорить сама с собой), ночевала на улице, впадала в истерики. Ничего не помогало.
Лина медленно превращалась во что-то все менее человеческое. Она не говорила, мало ела, редко отзывалась на свое собственное имя. Бабушке пришлось перевести ее на домашнее обучение. В свои двенадцать Лина не знала, как правильно умножать и писала предложениями, что состояли из трех-четырех слов.
Она постоянно смотрела. Как только кто-то появлялся в поле ее зрения, она уже не отводила взгляд — продолжала пялиться так, будто прикидывала пищевую ценность жертвы. В этом… существе не осталось почти ничего человеческого, почти ничего от той милой и веселой Лины, которая побежала разбирать рюкзачок в свою новую комнату.
Винила ли себя Соня? Да.
Поменялась ли бы она с Линой местами?
Да ни за что. Было кое-что, что стало последней каплей, толкнувшей Соню на переезд.
Бука снова был голоден.
Он съел девочку, которая пришла поиграть к Лине. Бог знает, зачем она это сделала, но родители заявили о пропаже, и вскоре выяснилось, что ее видели в компании Лины накануне исчезновения. Никому ничего не удалось доказать, Лина сказала, что просто спросила у девочки что-то и они разговорились (трижды «ха» Лина никогда и ни с кем не говорит просто так).
Но Соня знала. Она видела, что дверь кладовки кто-то открывал — Соня всегда закрывала каждый замок, что был на двери, а на этот раз там была накинута только одна цепочка. Она видела у Лины в комнате чужую одежду — совсем не по размеру — и видела ту же одежду в описании пропавшей.
В конце концов, она видела, каким взглядом Лина смотрела на листовки с информацией о бедняжке — и ей все было ясно.
Они сожрали десятилетнюю девочку. Черт знает, как Лина заманила ее в кладовку, но родители не найдут ее. Ее уже никто не найдет.
И Соня не хотела становиться следующей.
— С Новым Годом! — воскликнула Соня, как только куранты пробили двенадцать, — С новым счастьем!
Лина ее энтузиазм не разделяла. Она выглядела уставшей и немного раздраженной, будто бы что-то ей мешало, заставляло дергаться и то и дело бросать взгляды куда-то поверх головы сестры. Соня предпочитала не обращать на это внимания — и вообще не выходить из комнаты отца, куда девушки перенесли стол с едой.
И не выходить в коридор.
Только не выходить в коридор.
Чокнулись, выпили. Лина едва пригубила дешевое шампанское, даже не притронувшись к еде. Соня выпила уже три бокала — и в голове начинало слегка шуметь. Вопросительно взглянув на сестру и не заметив никакого протеста, Соня подожгла сигарету, не утруждая себя дорогой до балкона.
«Все хорошо, Лине просто неуютно. Мы не виделись много лет, я даже не посещала ее в больнице, естественно, она обижена. Еще пара дней, и она отправиться обратно в больницу, и так до следующих праздников. Просто потерпи. Не все сразу».
— Я приготовила тебе подарок, — то ли от алкоголя, то ли еще почему-то, но голос Лины звучал как-то приглушенно.
— Извини, я… ничего тебе не купила, — Соня попыталась улыбнуться, но ее тело ее не слушалось. Слишком много алкоголя, несколько сигарет и квартира, в которой она не появлялась уже несколько лет — не самое лучшее сочетание под Новый Год.
«Может, не все так плохо. Может, она меня простила?».
Упаковка зашуршала под непослушными пальцами Сони. На губах постепенно расцветала улыбка — все точно так же, как в детстве, когда Лина мастерила ей подарки из картошки и спичек, только на этот раз…
На этот раз это была кукла.
Кукла из ваты.
— Узнаешь?
— Лина встала и подошла к сестре, коснувшись ее плеча, — Это то, что ты мне пообещала…
Краем уха Соня уловила звук, исходящий откуда-то сзади. Звук, который заставил ее кожу покрыться мурашками, а дыхание — замереть.
Скрип. Скрип двери кладовки.
— То, что ты мне пообещала взамен на мою жизнь, — тихо прошептала Лина.
Соня чувствовала это. Чувствовала, что дверь кладовки открыта, слышала шаги, ощущала запах — влаги, пыли и чего-то еще.
Булки с маком. Той самой, что она так и не попробовала.
По телу Сони расползался ужас. Такой же, как тринадцать лет назад, когда она лежала в постели, чувствуя чей-то внимательный взгляд сквозь зеркало. Такой же, как когда она увидела царапины на двери кладовки. Такой же, как все те годы, только в разы сильнее.
Страница 6 из 7
