Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
147 мин, 40 сек 7080
Ленку он подкараулил на выгоревшей за года под солнцем желтой лавочке позади столовой, мимо которой по неширокой тропинке Ленка обычно уходила по утрам — к себе, дописывать и систематизировать собранную вечером накануне в лаборатории информацию. За образцами она обычно выбиралась уже во второй половине дня, после неофициальной сиесты, когда полуденная жара уже спадала, и неистовое солнце медленно скатывалось с вершины небосвода. Так что по утрам она бывала почти свободна, и потому даже порой составляла Ваньке компанию в его обходах сеток и помогала вести записи — так было куда сподручнее, чем царапать в блокноте результаты промеров и серийные номера колец, зажимая под мышкой штангенциркуль …. Леночкины нежные руки птицы почти что любили — если, конечно, такое вообще применимо к птицам, у которых маленькие сердечки начинали заполошно молотиться в плену у любого человека.
Когда Ленка вскидывала руки, выпуская птицу сразу в небо из своих раскрытых светлых ладоней, лицо у нее приобретало какое-то совершенно особое выражение, скорее потерянное, чем радостное. Ванька однажды, надеясь её подбодрить, процитировал отрывок из «Грозы», зазубренный до тошноты еще в школе, но на первом же «Отчего люди не летают, как птицы» она обожгла его таким яростным и предостерегающим взглядом, что стало очевидно: эту тему грусти по небу — по свободе? — лучше было не поднимать. Ванька был не дурак.
В то утро он негромко окликнул её — Лена шла, задумчиво разглядывая пальцы собственных ног в открытых сандалиях, — и она остановилась, рассеянно скользнув по нему взглядом. Потом пожала плечами, словно отвечая на незаданный вопрос, и тихонько присела рядом, вытянув ноги. Её загорелые коленки были все в ссадинах от колючих растений, но, кажется, её это совершенно не заботило.
— Ну что? — спросила она. — Как?
— Что как?
— Не строй из себя дурачка, Вань. Как твои вчерашние ночные успехи?
Ванька пожевал губами, подбирая достаточно обтекаемые формулировки. Голова все еще болела, солнце неприятно грело макушку, и говорить, вообще-то, решительно не хотелось. По крайней мере, о Божецком.
— Да хорошо, в общем-то. Я с ним поговорил… ну, по тому важному поводу, который меня волновал, — он отмахнулся, — ничего на самом деле важного, это про научные вопросы. У меня гипотеза идиотская появилась, я все думал, как к нему с ней подойти.
Он мысленно похлопал себе, отметив, что почти не соврал.
— Гипотезе? Это так теперь называется? Которая про про-вас-но-не-про-вас? — стрельнув неожиданно живым и насмешливым взглядом, уточнила Леночка. — Я так и поняла, — важно покивала она.
— Эй, не смейся! Ты же знаешь, я не об этом. Это и правда было очень важно.
Та продолжила преувеличенно серьезно кивать, и Ванька, не сдержавшись, пихнул её локтем в бок.
— С тобой невозможно сосуществовать. Ты отравляешь мне мой биогеоценоз своими грязными инсинуациями.
— Ты уверен, что он отравлен не твоим начинающимся в полевых условиях алкоголизмом?
Ванька закатил глаза, капитулируя — в такое время суток он не был готов к таким серьезным сражениям с настолько неутомимым противником.
— В общем, — после затянувшейся паузы подытожил он, — все хорошо.
Она ласково улыбнулась ему — словно и правда все это время за него беспокоилась. Порой Ваньке казалось, что он всего этого не заслужил — ни её, ни места здесь, под палящим кавказским солнцем и в саване душистых морских ночей, ни чудес вокруг себя, ни доверия и внимания Божецкого. Мир всё же был удивителен и необоснованно милостив к нему.
Он даже хотел озвучить эту мысль, пусть и боялся этими словами что-то спугнуть, что-то важное, но их прервали прежде, чем он решился. Мимо, не глядя на них, — почти демонстративно не обращая внимания — прошел Сашка, хрустя мелкой щебенкой под светлыми кедами, и в мгновение ока всё умудрилось стать как-то не так.
Сашка, уже миновав их, вдруг всё же остановился, сунул руку в карман просторных шорт и достал оттуда мелкое, крепкое зеленое яблоко, повертел его в руках нерешительно, а затем вдруг обернулся и порывисто кинул его в руки Лене. Абсолютно молча, и — ушел.
— Так, — сказал Ванька. — Тебе не кажется, что есть темы куда интереснее моих с Сергеем Владимировичем взаимоотношений?
Лена сосредоточенно разглядывала яблоко, потирая его блестящую налитую шкурку большим пальцем, так что то поскрипывало, и молчала.
— Лен, — сказал он уже тише, — я не хочу, конечно, ни во что лезть, если тебе от этого будет некомфортно, но всё-таки…
— Да у нас кончилось всё давно, — перебила она его, всё еще не поднимая глаз. Это Лена-то — и смотрит в землю, покачал головой Ванька, но промолчал, боясь спугнуть откровенность. — Я сама всё и испортила, вот и всё. Конец грустной истории.
— Ты уверена, что уж прямо так и непоправимо?
— Не хочу об этом, — упрямо мотнула она головой и стремительно перевела тему:
— Как твоя голова, кстати?
— Да так себе.
Она сочувственно потрепала его по волосам и задержала теплую ладонь на лбу. Руки у неё всегда были очень теплые.
— Эх ты, приходи в себя.
Он вяло кивнул.
Когда Ленка вскидывала руки, выпуская птицу сразу в небо из своих раскрытых светлых ладоней, лицо у нее приобретало какое-то совершенно особое выражение, скорее потерянное, чем радостное. Ванька однажды, надеясь её подбодрить, процитировал отрывок из «Грозы», зазубренный до тошноты еще в школе, но на первом же «Отчего люди не летают, как птицы» она обожгла его таким яростным и предостерегающим взглядом, что стало очевидно: эту тему грусти по небу — по свободе? — лучше было не поднимать. Ванька был не дурак.
В то утро он негромко окликнул её — Лена шла, задумчиво разглядывая пальцы собственных ног в открытых сандалиях, — и она остановилась, рассеянно скользнув по нему взглядом. Потом пожала плечами, словно отвечая на незаданный вопрос, и тихонько присела рядом, вытянув ноги. Её загорелые коленки были все в ссадинах от колючих растений, но, кажется, её это совершенно не заботило.
— Ну что? — спросила она. — Как?
— Что как?
— Не строй из себя дурачка, Вань. Как твои вчерашние ночные успехи?
Ванька пожевал губами, подбирая достаточно обтекаемые формулировки. Голова все еще болела, солнце неприятно грело макушку, и говорить, вообще-то, решительно не хотелось. По крайней мере, о Божецком.
— Да хорошо, в общем-то. Я с ним поговорил… ну, по тому важному поводу, который меня волновал, — он отмахнулся, — ничего на самом деле важного, это про научные вопросы. У меня гипотеза идиотская появилась, я все думал, как к нему с ней подойти.
Он мысленно похлопал себе, отметив, что почти не соврал.
— Гипотезе? Это так теперь называется? Которая про про-вас-но-не-про-вас? — стрельнув неожиданно живым и насмешливым взглядом, уточнила Леночка. — Я так и поняла, — важно покивала она.
— Эй, не смейся! Ты же знаешь, я не об этом. Это и правда было очень важно.
Та продолжила преувеличенно серьезно кивать, и Ванька, не сдержавшись, пихнул её локтем в бок.
— С тобой невозможно сосуществовать. Ты отравляешь мне мой биогеоценоз своими грязными инсинуациями.
— Ты уверен, что он отравлен не твоим начинающимся в полевых условиях алкоголизмом?
Ванька закатил глаза, капитулируя — в такое время суток он не был готов к таким серьезным сражениям с настолько неутомимым противником.
— В общем, — после затянувшейся паузы подытожил он, — все хорошо.
Она ласково улыбнулась ему — словно и правда все это время за него беспокоилась. Порой Ваньке казалось, что он всего этого не заслужил — ни её, ни места здесь, под палящим кавказским солнцем и в саване душистых морских ночей, ни чудес вокруг себя, ни доверия и внимания Божецкого. Мир всё же был удивителен и необоснованно милостив к нему.
Он даже хотел озвучить эту мысль, пусть и боялся этими словами что-то спугнуть, что-то важное, но их прервали прежде, чем он решился. Мимо, не глядя на них, — почти демонстративно не обращая внимания — прошел Сашка, хрустя мелкой щебенкой под светлыми кедами, и в мгновение ока всё умудрилось стать как-то не так.
Сашка, уже миновав их, вдруг всё же остановился, сунул руку в карман просторных шорт и достал оттуда мелкое, крепкое зеленое яблоко, повертел его в руках нерешительно, а затем вдруг обернулся и порывисто кинул его в руки Лене. Абсолютно молча, и — ушел.
— Так, — сказал Ванька. — Тебе не кажется, что есть темы куда интереснее моих с Сергеем Владимировичем взаимоотношений?
Лена сосредоточенно разглядывала яблоко, потирая его блестящую налитую шкурку большим пальцем, так что то поскрипывало, и молчала.
— Лен, — сказал он уже тише, — я не хочу, конечно, ни во что лезть, если тебе от этого будет некомфортно, но всё-таки…
— Да у нас кончилось всё давно, — перебила она его, всё еще не поднимая глаз. Это Лена-то — и смотрит в землю, покачал головой Ванька, но промолчал, боясь спугнуть откровенность. — Я сама всё и испортила, вот и всё. Конец грустной истории.
— Ты уверена, что уж прямо так и непоправимо?
— Не хочу об этом, — упрямо мотнула она головой и стремительно перевела тему:
— Как твоя голова, кстати?
— Да так себе.
Она сочувственно потрепала его по волосам и задержала теплую ладонь на лбу. Руки у неё всегда были очень теплые.
— Эх ты, приходи в себя.
Он вяло кивнул.
Страница 25 из 41
